Редактирование: Леонтьев А. Государственная теория денег (раздел)

== Введение. Значение и место хартальной теории денег в экономической науке<ref>''От автора''. По вине выпускающего был утерян оригинал настоящей статьи, вследствие чего не везде удалось восстановить (в сносках) точные указания страниц цитируемых произведений. Для удобства читателей полный список цитируемой литературы печатается в конце настоящей статьи.</ref> ==


=== 1. Двоякий характер социально-генетической обусловленности экономических учений ===

Теоретическая экономия, исследующая живую ткань общественных производственных отношений капитализма, связана с интересами борющихся в капиталистическом обществе классов гораздо теснее и непосредственнее, чем какая-либо другая общественная наука. Подвергая критике предшествовавшую буржуазную экономическую науку, Маркс был вправе заявить: «Пробил смертный час для научной буржуазной экономии. Отныне для буржуазного экономиста вопрос заключается уже не в том, правильна или неправильна та или другая теорема, а в том, полезна она для капитала или вредна, удобна или неудобна; согласуется с полицейскими соображениями или нет. Бескорыстное исследование уступает место сражениям наемных писак, беспристрастные научные изыскания заменяются предвзятой, угодливой апологетикой». — Вся история послемарксовой буржуазной экономии вполне подтверждает этот приговор.

''Связь'' экономической теории с ''классовыми'' интересами и, следовательно, с классовой борьбой, проходит по ''двум'' основным ''линиям''.

С одной стороны, политическая экономия ставит своею целью открыть основные закономерности хозяйственной жизни, открыть законы существования и движения капиталистического общества. В этом отношении буржуазная наука выступает сомкнутыми рядами против теории пролетариата — экономической системы Маркса, которая раскрывает не только законы движения, но и законы гибели общества, основанного формально на частной собственности и личной свободе, экономически — за эксплуатацию одного класса другим. Будучи решительными противниками экономического детерминизма, буржуазные экономисты все же считают своею обязанностью выступать против Марксовых законов краха и гибели капиталистической системы производственных отношений. Учению Маркса об исторически-преходящем характере капитализма противопоставляется воззрение, считающее современную хозяйственную структуру незыблемой и вечной.

Но помимо того, что политическая экономия составляет ''часть'' — и весьма существенную — общего ''мировоззрения'' того или иного класса, она связана с классовыми интересами еще с другой стороны, и эта связь носит ''более непосредственный'', чисто ''практический'' характер. Помимо исследования природы и судеб капитализма в целом, экономическая теория разрешает ряд проблем, тесно связанных с современной борьбой классов и отдельных групп, ''с борьбой за хозяйственное преобладание'', с борьбой ''за долю в национальном доходе'', ''с экономической политикой'', того класса или группы, который стоит у власти в данный момент. Если теория ценности не имеет непосредственной связи с мероприятиями экономической политики (например, с нормированием цен на рынке), с практической борьбой на экономической почве (например, с борьбой потребительской кооперации против частной торговли), то совсем иначе обстоит дело с теорией заработной платы, которая довольно часто служит теоретическим обоснованием для борющихся сторон в вопросе о законодательном регулировании рабочего дня, о свободе коалиций для рабочих и т. д. Если общая теория империализма не находится в прямой связи с определенными шагами в области законодательства, то совсем иначе обстоит дело с теорией монополистических организаций, которая служит боевым оружием в руках классов-антагонистов, а также отдельных антагонистических групп в среде самой буржуазии в борьбе за и против легального допущения монополистических синдикатов и трестов.


=== 2. Своеобразное положение денежной теории ===

Денежная проблема, как неразрывная часть теории хозяйства, особенно любопытна с этой точки зрения ''двоякой связи'' экономической теории с реальными классовыми интересами. ''С одной стороны'', чуть ли не с незапамятных времен и вплоть до наших дней то обстоятельство, что денежная система находится в руках господствующей в данный момент группы или класса (абсолютизм, государство буржуазии, государство пролетариата), служит ''сильнейшим оружием'' данной группы или класса в борьбе за. сохранение и упрочение своего господства, а иногда попросту в борьбе за выгодное для данной группы распределение общественного продукта. При этом, по мере развития капитализма практическое значение денежной политики безмерно растет: доходы, которые в свое время получались средневековыми королями от порчи монет и которые шли на содержание двора и для других более или менее невинных утех, совершенно стушевываются при сравнении с последствиями инфляционной политики современности, когда печатный станок обладает магической силой создавать огромные средства как будто из ничего, экспроприировать одни группы в пользу других, или в пользу государства, когда он вызывает полнейший переворот в отношении между должниками и кредиторами, разрушает в корне народное хозяйство стран-гигантов.

А ''с другой стороны'', деньги представляют собою тот ''узел'', где сходятся и сталкиваются основные загадки производственных отношений капитализма<ref>«Деньги являются той вещно-общественной связью, тем узлом, которым завязана вся развитая ''товарная'' система производства» (''Бухарин'' — «Экономика переходного периода», ч. I, стр. 135).

У представителя противоположных убеждений мы, например, читаем: «Есть центр, к которому приводят все недоумения и вопросы, подымаемые в нас особенностями современного капиталистического хозяйства… Этот центр — деньги» (''Рыкачев'' — «Деньги и денежная власть», стр. 4).

Другой автор пишет; «Я избрал предметом исследования вопрос о бумажных деньгах потому, что он является, так сказать, средоточием всей экономической науки» (''Талицкий-Шарапов'' — «Бумажный рубль». СПБ, 1985 г.). Кстати сказать, эта книжка откровенного приказчика истинно-русского феодализма и самодержавия, ставящая своей целью «связать славянофильское учение с данными экономической науки» представляет собою любопытное явление в одном отношении. Она показывает, что идеи хартального варианта номиналистической теории в известной мере носились в воздухе; во всяком случае ясно, что видеть предшественника Кнаппа в России следует не только в лице Ив. Посошкова (как это принято делать), а скорее в лице этого модернизированного Посошкова. Разумеется, Шарапов не смог выработать отдифференцированной стройной теории, как это сделал Кнапп, а остался лишь на стадии детско-полицейского понимания экономических феноменов; отсталость русского сикофанта здесь является лишь отражением отсталости идеализируемых им экономических отношений.</ref>. Деньги представляют собою универсальную форму выражения основных экономических категорий. Деньги — это та эластичная повязка (употребляя выражение Ад. Смита), сквозь которую только и можно нащупать основные отношения людей в производств<ref>«В деньгах… наиболее очевидным образом происходит объективирование многосложных человеческих отношений» (''Бухарин''. — «Политич. экономия рантье», стр. 101).</ref>. Поэтому так важна разгадка денежного фетиша. Поэтому теория денег составляет необходимую и очень важную часть всякой теоретико-экономической системы, претендующей на объяснение явлений капиталистической действительности. Более того, денежная теория может, поэтому, служить в известном смысле лакмусовой бумажкой, ''пробным камнем'' для определения пригодности той или иной теоретической системы.

Это ''своеобразное положение'' денежной проблемы, с одной стороны уходящей своими корнями в самую ''гущу борющихся интересов'', в самую сердцевину экономической действительности, а с другой стороны составляющая неразрывную, необходимую и крайне ''существенную часть'' всякой попытки ''общетеоретического познания'' капиталистического мира, имеет огромное значение<ref>«Ведь в денежных делах обыкновенно слишком легко оканчивается не только благодушие, но и теоретическое понимание», — говорит ''Гильфердинг'' («Финансовый капитал», стр. XIX). Он не подозревал, что это замечание имеет, между прочим, автобиографическое значение.</ref>. Именно этим объясняется наибольшая популярность денежной проблемы среди всех экономических проблем. Именно, поэтому, Гладстон имел основание заявить, что даже любовь не сделала большего числа людей глупцами, чем рассуждения над сущностью денег. И по этой причине Джон Стюарт Милль оказался в свое время плохим пророком в своем отечестве, заявляя, что в денежной проблеме не осталось ничего неясного: по подсчету К. Менгера общее число сочинений, посвященных вопросу о деньгах, еще до войны составляло более 6,000<ref>''Менгер'', статья Geld в Handworterbuch der Staatswissenschaften В. IV.</ref>, а после войны и вызванного ею валютного кризиса это количество, вероятно, сильно возросло.

Экономическая наука возникает не из потребностей чистого разума; ее вызывают к жизни явления и нужда ''конкретной действительности''. К денежной теории это относится, пожалуй, даже в большей степени, чем к какой-либо другой проблеме народного хозяйства. Более того, пожалуй, можно утверждать, что экономическая мысль была впервые разбужена именно «проклятыми вопросами» денежного обращения, особенно настоятельно требовавшими разрешения. «Первый литературно-экономический спор, который может отметить история экономической мысли, касается вопроса о влиянии на народное хозяйство увеличения денежной массы путем перечеканки обращающейся звонкой монеты в большее количество единиц»<ref>''Фалькнер. С. А.'' — «Проблемы теории и практики эмиссионного хозяйства», стр. 36. Далее он продолжает: «В XVIII вв. едва ли можно найти одно экономическое сочинение, которое так или иначе не касалось бы вопроса о перечеканке монеты. Англия, Франция и Германия соперничают в этом отношении друг с другом. Но впереди всех идет, несомненно, Италия. Денежные неурядицы стоят здесь на первом месте перед экономическим созерцанием времени и являются отправным пунктом всякого экономического анализа». Lessione della moneta («Лекция о деньгах») — такое же традиционное, передающееся из поколения в поколение наименование экономического произведения Италии, как Discours of trade («Рассуждение о торговле») для Англии.</ref>. Таким образом, теория денег уже при своем зарождении носит на себе печать связи с экономическими интересами дня. Таким образом, ''сначала'' обнаруживается ''второй'', непосредственный тип социально генетической связи и обусловленности денежной теории. Лишь впоследствии, при возникновении и разработке более или менее стройных теоретико-экономических систем, при появлении определенных школ в экономической теории, обнаруживается и вступает в свои права ''первый'', более высокий тип логической связи теории денег, как части, с обще-теоретическим зданием, как целым. Впрочем, и тогда нередко второй тип связи празднует победу над первым: стоит лишь вспомнить количественную теорию денег у Рикардо, идущую в разрез со всей системой классической школы, а в особенности с основой теоретического здания самого Рикардо — с его трудовой теорией ценности. С другой стороны квантитатизм Рикардо легко находит себе объяснение в условиях современной ему экономической действительности. Если взять в качестве основного критерия для классификации денежных теорий<ref>Маркс называет «эклектической профессорской болтовней» ту классификацию денежных теорий, которую Рошер установил, исходя из принципа, что «ложные определения денег могут быть разделены на две главные группы: определения, считающие деньги за нечто большее, и определения, считающие деньги за нечто меньшее, чем товар». — Современная классификация денежных теорий сплошь и рядом стоит на методологическом уровне старика Рошера. Обычная классификация выделяет каждого писателя, выражающего не совсем общеизвестные мысли по какому-либо частному вопросу, и ставит его под видом новой теории наряду с уже существующими. Не мудрено, что таким способом можно насчитать несколько десятков денежных теорий; но здесь на сцену выступает «разумное самоограничение»: оно спасает положение, и профессор ограничивается пятью, примерно, «важнейшими» теориями денег вообще и таким же количеством специальных теорий бумажно-денежного обращения. Искать какой-либо критерий этой классификации, какой-либо principium divisionis — совершенно бесполезное дело.</ref>, вопрос о признании самостоятельной ценности денег, то в зависимости от этого признания можно условно разделить всевозможные теории на две большие группы: номинализм отрицает существование самостоятельной ценности денег, остальные теории, которые можно условно назвать реалистическими, признают ее существование<ref>''Шумпетер'' замечает, что существуют лишь две теории денег, заслуживающих это название: товарная и теория притязания (Waren und Anweisung theorie. См. J. Schumpeter. — Das Sozialprodukt und die Rechenpfennipe» — «Archiv für Sozialwissenschaft, Bd 44 (1917—18).</ref>. И вот основные характерные мысли того и другого направления проскальзывают уже в самых ранних спорах: по денежным вопросам, в опорах, связанных с порчей монет.


=== 3. Раскрытие денежного фетиша Марксом ===

Меркантилистическая теория, возникающая, как отражение интересов торгового капитала на заре капиталистического развития, формулирует ''реалистическое'' воззрение на денежную проблему, которое служит идеологам поднимающегося класса оружием в борьбе против эксплуатации валютного дела отживающим абсолютизмом — против порчи монеты.

''Номинализм'' уходит своими корнями еще дальше в глубь веков.

В виде отдельных неясных зачатков его можно найти в глубокой древности. Кроме Аристотеля, обычно приводят, как пример номиналистического понимания денег, скифа Анахарсиса, который, будучи спрошен, для чего эллины употребляют деньги, отвечал: «для счета», и предвосхитил таким образом, если хотите, учение Кнаппа о номинальном характере единицы ценности. Далее, в позднее средневековье апологеты королевской власти, видевшие простейший выход из финансовых затруднений в прибыльной операции порчи монеты, выдвигают для оправдания этих безгрешных доходов королевской казны старый догмат римского права о том, что император декретирует ценность денег. Можно поэтому считать предшественником Кнаппа нашего «собственного (в этом отношении) Невтона» — Ивана Посошкова, который уверял честной народ, не ощущавший себя в прибытке от валютных операций Алексея Михайловича, что православные христиане в отличие от басурман, должны «чтить не медь, не серебро, а государево слово». Уже здесь можно усмотреть, при желании, учение о том, что для денег важно не Metallgehalt, a Geltung, даваемое государством. Но это все еще не теория денег, а лишь более или менее любопытные замечания ''преднаучного'' характера.

Первые попытки научного обоснования номинализма в денежной теории принадлежит писателям XVIII века (Локк, Юм, Монтескье, Беркли, Стюарт, некоторые итальянцы), которые в борьбе против чересчур высокой оценки значения денег с стороны меркантилистов выдвигают теорию, рассматривающую деньги как абстрактную счетную единицу, как знак ценности, лишенный самостоятельной ценности.

Если меркантилисты видят в деньгах нечто большее, чем товар, то эти авторы считают деньги чем-то меньшим, чем товар.

Тюрго, а также Ад. Смит впервые открывают за блестящей золотой оболочкой товарное лицо денег. То, что не смогли сделать представители капитала, захватившего лишь сферу обращения — меркантилисты, оказалось под силу идеологам капитала, овладевшего уже производством — физиократу Тюрго и отцу классической школы — Смиту; они дают правильный подход к проблеме, указывают путь к разгадке денежного фетиша. Однако, сами они не смогли далеко подвинуться по пути к этой разгадке: ограниченный кругозор буржуазии, даже когда она была еще революционным классом, мешал раскрытию тайны денег; стремление установить вечные и непреложные законы препятствовало разоблачению специфически-исторической природы денежного фетиша. Эта задача оказалась под силу творцу политической экономии нового поднимающегося класса — пролетариата. В экономической системе марксизма загадка денег разгадана целиком и полностью<ref>Классический образец анализа денег дал Маркс в «Капитале» и «Критике политической экономии», и страницы его работ, посвященные деньгам, являются одними из самых блестящих страниц, когда-либо написанных по этому поводу» — (''Бухарин''. — «Политическая экономия рантье», стр. 102).</ref>. Совлекая фетишистический покров с общественных производственных отношений капитализма, последовательно обнаруживая специфически общественный характер экономических категорий, Маркс в своем анализе денег дал оружие, действующее без осечки при объяснении не только современных ему фактов в этой области, но и гораздо более сложных и запутанных явлений в денежном обращении последних десятилетий.


=== 4. Денежные теории современности ===

Чтобы разобраться сколько-нибудь удовлетворительно в современных течениях в области денежной теории, необходимо попытаться раскрыть первый тип социально-генетической связи денежной теории с экономической действительностью и классовыми интересами, идеологией, борьбой. Вторая линия связи здесь явно ''недостаточна''; эта непосредственная связь не всегда может служить надежной путеводной нитью по современному лабиринту запутанных экономико-политических классовых отношений, с одной стороны, и весьма дифференцированных, сплошь и рядом маскирующих свои валютно-политические чаяния денежных теорий, с другой стороны.

В самом деле, диалектика классовой борьбы наших дней создает весьма причудливые комбинации. В то время, как инфляционная политика в буржуазных странах означает безмерное обогащение и усиление экономической мощи магнатов тяжелой индустрии за счет пролетариата и мелкой буржуазии, бумажно-денежная эмиссия в стране пролетарской диктатуры является могучим и на первых порах единственным оружием финансирования революции, выполняя в то же время задачу экспроприации экономически мощных и политически-враждебных пролетарской диктатуре слоев, примыкающих к буржуазной контрреволюции. И в то время, как голодающие немецкие рабочие шлют проклятия потокам бумажных денег, вырывающим у них кусок хлеба изо рта, руководители финансовой политики пролетарского государства имеют все основания воспевать заслуги печатного станка Наркомфина<ref>''Е. Преображенский''. — «Бумажные деньги в эпоху пролетарской диктатуры», стр. 4. — Другой руководитель финансового ведомства объявляет себя сторонником количественной теории, правда, в весьма ограниченном смысле (см. О. Шмидт «Математические законы денежной эмиссии», стр. 5).</ref>.

С другой стороны, представители современных денежных теорий по целому ряду причин предпочитают не высказывать открыто своих валютно-политических стремлений, а иногда далее одна и та же теория служит почвой для разнообразных валютно-политических выводов; нередки также случаи весьма трудно распознаваемой маскировки. Хартальная теория, при своем возникновении решительно высказывается за сохранение золотой валюты; в послевоенный период она вдохновляет открытых и еще более скрытых сторонников инфляции<ref>Примером на редкость откровенной проповеди инфляционистской оргии является проект, выдвинутый в 1920 г. ''Фр. Бендиксеном'' в его брошюре «Kriegsanleihen und Finanznot». — В этот период довольно значительную долю бюджетных тягот Германии составляла уплата процентов по военным займам; гибельное влияние репарационных платежей еще не успело затмить совершенно этой статьи расходов, как это произошло вскоре. Для избавления от этой существенной части гос. расходов. Бендиксен предложил способ, по смелости не уступающий Колумбову яйцу. Надо покрыть военные займы посредством печатного станка, т. е. оплатить их бумажными деньгами, за счет эмиссии. Необходимо заметить, что сумма военных долгов составляла ни больше, ни меньше, как 90 миллиардов марок, а вся бумажно-денежная масса равнялась к началу 1920 г. — 45,5 мр. марок, а к концу — 78,5 мр. марок. За год произошло увеличение массы бумажных денег, примерно, на 75%, а при осуществлении проекта Бендиксена понадобилась бы добавочная эмиссия в размере 200% денежной массы, имевшейся в обращении к началу года.

Бендиксен не отрицает, что такая операция вызвала бы бешеное обесценение денег; он дает далее несколько смягченный вариант своего предложения: он предлагает превратить военные займы в текущий долг государства и разрешить обмен облигаций на краткосрочные обязательства, которые будут погашены постепенно. Такой способ, конечно, с финансово-технической и политической стороны был бы более целесообразен, но он нисколько не изменяет по существу инфляционистский характер всего проекта. Этот характер не может быть скрыт также патетическим заявлением Бендиксена о том, что надо справедливо удовлетворить тех, кто в минуту нужды помог отечеству, т. е. держателей военных займов. На самом деле, такая мера удовлетворила бы кой-кого другого.</ref>. Точно также количественная теория может с одинаковым успехом служить богу и мамоне: сторонникам инфляции так же, как и ее решительным противникам. Таким образом, часто бывает нелегко, не рискуя впасть в вульгаризацию, определить социальную основу той или иной современной теории денег, лишь пользуясь ее связью с валютно-политическими интересами классов и групп.

Между тем вопрос о социально-генетической природе того или иного учения в области общественных наук, и политической экономии в особенности, имеет для нас не только платонический интерес. Социальная теория отживающего класса общества не может быть верна, ибо класс, идущий к гибели, не может открыто, ясно и безбоязненно признать законы общественного развития, предвещающие его собственную гибель. Для социальной характеристики современных денежных учений особенно (важен поэтому анализ первого типа связи, а именно связи данной теории с тем или иным классом через посредство логического сродства с той или иной общетеоретической системой. Необходимо раскрыть отношение данного учения по частному вопросу к общей теоретической постройке того или иного типа.

Буржуазная наука смогла противопоставить теоретической системе марксизма ''два основных направления'' в области политической экономии. Мы говорим об ''исторической и австрийской'' школах. В то время, как первая с головой зарывается в отдельные детальные исследования и фактически отрицает самую возможность теоретического познания экономической действительности, вторая исследует эту действительность с индивидуально-психологической точки зрения и потому совершенно бесплодна в области открытия закономерностей общественного характера. Таким образом, преимущество марксистской теории находит себе лишний раз подтверждение в том, что буржуазные соперничающие с ней теории бесплодны, как евангельская смоковница.

В области денежной проблемы это бесплодие ''особенно разительно''. С одной стороны, в проблеме денег нас всегда интересует, прежде всего, установление определенных ''закономерностей'' явлений. Одна лишь история, подбор фактов, хотя бы самый тщательный, на чем изощряется направление исторической школы, не может разрешить вопроса; эмпирические законы, установленные на основании одних условий места и времени, могут оказаться никуда негодными при совершенно других условиях. С другой стороны, деньги являются ''специфически-общественным'' явлением; поэтому неизбежный крах терпят всякие попытки их объяснения с субъективно-индивидуалистической точки зрения<ref>Конечный результат — порочный круг, в который попадают австрийцы, при попытке объяснения денег с точки зрения своей теории ценности, очень хорошо охарактеризован ''Г. Энштейном'': «Объективная меновая ценность денег проистекает из их субъективной потребительной ценности, которая, в свою очередь, зависит от их объективной меновой ценности. Этот вывод так же строг и необходим, как известное положение, что бедность присходит от pauvrté (сб. «Основные проблемы политической экономии», ред. Дволайцкого и Рубина, стр. 218). — Впрочем, в смысле характеристики порочного круга ничем не хуже определение ценности денег, которое дал сам Визер: «Мы можем также определить ценность денег, беря ее как то значение, которое денежная единица получает в силу того отношения, в котором она находится к единице полезности» (Wieser. — Theorie der gessellschaftlichen Wirtschaft, S. 310). Итак, ценность денег равна… ценности денег.</ref>. Если учение австрийцев в области теории ценности и распределения удовлетворяют непритязательному теоретическому вкусу запутанного призраком коммунизма буржуа, то в области денежной проблемы никакое безвкусие не спасет построений австрийцев: денежная действительность ежедневно ставит задачи и настойчиво требует их разрешения.


=== 5. Отличительные особенности хартализма ===

Первое отличие хартализма заключается в том, что он открыто ставит вопрос о сущности денег, об их социальной роли и значении. Мы имеем дело с теоретической попыткой, с попыткой построения последовательной теории, которая особенно важна при современном господстве в буржуазной науке эклектических воззрений, «где исследование, подобно страусу, зарывается головой в песок мелких разрозненных явлений для того, чтобы не быть вынужденным видеть общую связь» (Р. Люксембург). Не будет преувеличением сказать, что в лице хартализма мы имеем дело с единственной в настоящее время серьезной попыткой противопоставления теории денег Маркса другой последовательной и более или менее стройной теории. Таким образом, ''первая'' отличительная черта, которая безусловно способствует успехам хартализма, — это его стремление к построению последовательной ''теории''.

''Второе'' отличие хартализма, также выгодно выделяющее его из общего сонма буржуазных теорий, — это ''объективно-социальный'' подход к явлению денег. Оговариваемся, что объективизм в этом отношении крайне робок и непоследователен; объективизм в денежной теории не мешает харталистам стоять на субъективной точке зрения в отношении других экономических проблем (например, в теории ценности, если вообще можно говорить о какой-либо теории ценности у последовательного харталиста). Все-таки, в этом отношении хартализм порывает с традициями субъективизма и индивидуализма (поскольку дело касается денежной проблемы) в буржуазной экономической науке. И это объясняется тем, что хартализм выступает на сцену в тот момент, когда, в области денежной теории буржуазная наука зашла в двойной тупик: в отношении метода — это был тупик венской школы, а в отношении положительного содержания денежной теории — тупик буржуазного фетишистического металлизма.


=== 6. Хартализм, как реакция против фетишистического металлизма ===

Как мы уже видели выше, количественная теория также является своеобразным видом реакции против бесплодности австрийской теории в денежном вопросе. Количественник находит выход в том, что порочный круг и тавтологию австрийской школы (ценность данной суммы денег определяется… ценностью денег) он воспроизводит, так сказать, на расширенной основе: «ценность всей денежной массы равняется сумме цен всех товаров». В конце концов, количественная теория касается весьма узкого круга вопросов, относящихся лишь к изменению ценности денег. Хартализм рассматривает другую сторону дела; он захватывает проблему глубже, и выход из тесных рамок индивидуалистического метода для него неизбежен.

Это отступление от господствующей методологической традиции буржуазной экономической науки было тем более неизбежно, что хартализм возникает, как критика фетишистического металлизма в первую очередь. Этот последний чаще всего исходит из субъективной теории ценности (или же из эклектической теории издержек производства) и трактует ценность денег на одинаковых основаниях с ценностью товаров. Если такое разрешение вопроса никогда не было удовлетворительным, то явления в области денежного обращения последних десятилетий сделали банкротство фетишистического металлизма совершенно очевидным. То обстоятельство, что хартальная теория возникает, как реакция против фетишистического металлизма, обусловливает ''третью отличительную черту'' хартализма: в основном для денежной теории споре между реалистическим и номиналистическим воззрением на деньги хартальная теория твердо занимает позицию в лагере ''номинализма''.

Туган-Барановский делит историю бумажного денежного обращения на три периода<ref>''М. И. Туган-Барановский''. — Бумажные деньги и металл, посмертное издание, Одесса 1919 г., стр. 68—69.</ref>. В первом фазисе бумажные деньги еще не получили законченной юридической формы и обращаются рядом с металлическими. Во второй период бумажные деньги получают законченную юридическую структуру и начинают выполнять все функции денег; поэтому они вполне вытесняют металлические деньги из внутреннего оборота. Наконец, последний период характеризуется тем, что, при заполнении нотальными автогенными деньгами всего внутреннего оборота, «лаж остановится объектом планомерного воздействия государственной власти», или, в терминологии Кнаппа и харталистов — интервалютарный курс осуществляется, как цель экзодромической деятельности государства. Таким образом, ко второму периоду логически относятся все случаи т. н. ''свободной валюты'', начиная с бумажно-денежного обращения в эпоху американской и французской революции, через австрийское и русское денежное обращение второй половины XIX века и вплоть до бумажного денежного обращения во время и после мировой войны. К третьему периоду Туган относит австрийское денежное обращение с 1892 г., действительно представляющее собою новое явление в истории нотальной валюты, обращение, которое нельзя назвать без дальнейших отговорок, ни свободной, ни связанной валютой и которое представляет тем большие трудности для исследования, что, обладая всеми внешними признаками свободной валюты (нотальное обращение, отсутствие гилодромии), оно имеет все внутренние преимущества валюты связанной (твердый интервалютарный курс и все вытекающие отсюда следствия для внутреннего обращения). Третий фазис в истории нотальной валюты, фазис как бы свободной, но фактически связанной валюты —- вот почва, которая дала историко-эмпирический материал хартальной теории<ref>Не совсем точно ''Бендиксен'' считает этой почвой австрийское денежное обращение с 1876 г., с момента прекращения размена (см. его сборник статей «Geld und Kapital»). ''Тогда'' в Австрии установился ''второй'' тип (по классификации Тугана), лишь в 1892 г. перешедший в третий.</ref>.

Было бы грубейшей ошибкой считать, что харталисты ''всегда'' и при всяких условиях выступают в качестве апологетов бумажно-денежното обращения. Напротив того, виднейшие харталисты обычно проявляют значительную осторожность в своих валютно-политических выводах. Кнапп ограничивается одним лишь советом Австрии не выпускать золота в оборот<ref>Кнапп, который в противоположность своим последователям был осторожен относительно применения своих учений к практической жизни вообще, высказал категорически требования только в применении к Австрии; он, как мы видели, рекомендовал Австрии не возобновлять размена, так как золотая валюта есть лишь исторический пережиток, ценность денег внутри страны определяется государством, а для поддержания ценности валюты в международных отношениях достаточно «экзодромического» управления, которое с таким успехом осуществляет австро-венгерский банк по поручению государства» (''Силин''. — Австро-Венгерский банк, стр. 629).</ref>; Бендиксен до войны так же, как и Кнапп, писал повсюду, что практически лучшая в настоящий момент валюта — это золотая валюта. Но когда в результате войны во всех странах оказалась нотальная валюта, представители буржуазного металлизма в большинстве случаев знали лишь один ответ на валютно-политические проблемы: восстановление золотого обращения; совет не только академического, но и зло-платонического характера. Тогда-то и началась тяга к хартальной теории, которая заранее не впадала в истерику при мысли о необходимости сохранения нотальной валюты.

Поэтому неудивительно, что та самая «Государственная теория денег», которая раньше объявлялась «неудачной попыткой» обобщения явлений чистого бумажно-денежного обращения и переноса его законов на обращение металлическое<ref>''Ad. Wagner''. — Theoretische Sozialoekonomik, 1909, II Bd. II. Abt., S. 112.</ref>, теперь превозносится, как «один из величайших шедевров германского творчества и остроты научной мысли»<ref>''Max. Weber''. — Grundriss der Sozialoekonomik, 1921. I. Theil, S. 105.</ref>.

Несмотря на то, что харталисты исходят из диаметрально-противоположных марксизму взглядов и методологических основ, они в конечных пунктах приложения своих рассуждений говорят часто такое, с чем марксистам спорить не приходится. Нет, например, ни малейшего сомнения, что германские коммунисты, когда они станут перед необходимостью избирать валютную политику в качестве государственной власти, менее всего склонны будут следовать советам металлиста Ландсбурга, настаивающего на банкнотах со 100% покрытием, и скорее всего, будут следовать практическим выводам хартальной теории, сводящимся в грубой форме к тому, что нечего пугаться нотальных денег даже и тогда, когда они не имеют высокого покрытия, лишь бы государственная власть не злоупотребляла своим правом творчества денег в фискальных целях.

Здесь необходимо определить хотя бы в общих чертах предмет нашего дальнейшего разбора. Каких авторов следует причислить к числу ее представителей?

Некоторые писатели находят предшественника Кнаппа в лице Адама Мюллера, которого Маркс награждает эпитетом романтического сикофанта<ref>У ''Гильдебранда'' мы находим следующую оценку этого экономиста: «Учение Мюллера есть субъективная и совершенно антиисторическая идеализация одного отдела истории (т. е. средневековья. — ''А. Л.''), который произвольно вырван из целой истории и жизненные формы которого давно уже утратили душу»… (Бруно Гильдебранд. Политическая экономия настоящего и будущего, пер. М. П. Щепкина. СПБ 1860 г., стр. 41). В связи с реакционной идеализацией средневековья стоит у Мюллера «переоценка» роли государства. По его убеждению, государство обнимает всю совокупность человеческих отношений «Человек теряет все — говорит Мюллер — коль скоро он не чувствует общественной связи или государства. Государство есть потребность всех потребностей, потребность сердца, духа и тела; без государства человек не может слышать, видеть, думать, чувствовать, любить; одним словом, человек не мыслим иначе, как в государстве». Надо ли добавить, что Мюллер приписывает государству… германское происхождение (см. там же стр. 32). См. также переизданную ныне работу Мюллера о деньгах, написанную в 1816 г., «Versuche einer neuen Theorie des Celdes», Vig v. Gustav Eischer, 1922. — Таков один из знатных предков… самоновейшей теории хартализма!</ref>. В дальнейшем мы увидим, что очень легко установить связь, а иногда совпадение элементов хартальной теории с учениями Юма, Беркли, с одной и Грея, с другой стороны. Кое-что из элементов хартализма восходит к Аристотелю с его разделением значения благ, которое они имеют по природе (physei) или по закону (nomo). Подобная генеалогия, как бы она ни была любопытна подчас с точки зрения истории экономических идей, по необходимости останется за пределами нашего критического очерка.

В дальнейшем мы будем иметь дело с хартальной теорией, в которой мы видим наиболее распространенное в настоящее время теоретическое учение о деньгах, данное современной буржуазной наукой, в которой мы видим, стало быть, наиболее любопытную попытку буржуазной науки противопоставить теории пролетариата в этом частном, но далеко не маловажном вопросе теоретической экономии, свою собственную попытку, более или менее стройную, претендующую на абстрактно-теоретическое значение и логическую последовательность. Следовательно, мы в дальнейшем наймемся Г. Фр. Кнаппом, поскольку он бесспорно является отцом и инициатором этой попытки; Бендиксеном, поскольку он разрабатывает Кнапповское начинание с весьма существенной стороны, со стороны экономического обоснования Кнапповского номинализма; наконец, мы привлечем к разбору отдельных, последователей Кнаппа—Бендиксена, поскольку они представляют самостоятельный интерес.