Редактирование: Кажанов Н. Материальный показатель трудовой стоимости у Маркса (раздел)

== I<ref>''Примечание''. Настоящая работа весною 1927 года в предварительном виде была доложена в заседании Экономического отд. Ленинградского Научно-Исследовательского Института Марксизма. К печати она дополнительно проработана, главным образом в своей критической части и в отношении некоторых методологических моментов. ''Н. К.''</ref>. Меркантилистический уклон Гильфердинга и его школы в общих методологических установках ==

Маркс в известном письме к Кугельману пишет относительно общественного разделения труда и производства масс различных продуктов: «Точно также известно всем, что для соответствующих различным массам потребностей масс продуктов требуются различные и количественные определенные массы общественного совокупного труда. Очевидно, само собою, что эта необходимость разделения общественного труда в определенных пропорциях никоим образом не может быть уничтожена определенной ''формой общественного производства'': изменяться может лишь ''форма ее проявления''. Законы природы вообще не могут быть уничтожены. Изменяться, в зависимости от различных исторических условий, может лишь ''форма'', в которой эти законы проявляются. А форма, в которой проявляется это пропорциональное распределение труда, при таком общественном устройстве, когда связь общественного труда существует в виде частного обмена индивидуальных продуктов труда, — эта форма и есть меновая стоимость этих продуктов». («Письма», 173 стр., 1923 г., подчеркнуто Марксом). Таким образом, то или другое общественное разделение труда и соответствующие ему производственные пропорции Маркс отождествляет с явлениями, определяемыми действием законов природы, т. е. имеющими место (в разной, конечно, выраженности) во всех общественных формациях, а не в товарном только обществе. Лишь социально-структурная выраженность определенного уже общественного разделения труда (т. е. причинно обусловленного более общими историческими основаниями), система установления количественного распределения труда для разных общественных формаций принципиально (качественно) различна. При этом труд, независимо от этих особенностей разных общественных формаций, рассматривается Марксом как общественный труд: в товарном обществе особым образом устанавливается только связь этого общественного труда («общественного» в более широком смысле слова, чем товаропроизводящий труд).

Особенно определенно примат производства над распределением и обменом Маркс подчеркивает в «Введении к критике политической экономии»: «В процессе производства, — говорит он, — члены общества ''приспособляют'' продукты природы к человеческим потребностям (производят, придают форму); распределение указывает пропорцию, в которой каждый принимает участие в произведенном: обмен доставляет ему те определенные продукты, на которые он хочет обменять доставшуюся ему при распределении долю… Производство создает предметы, соответствующие потребностям: распределение подразделяет их согласно общественным законам: обмен распределяет снова ''уже распределенное'' (подчеркнуто мной. ''Н. К.'') согласно отдельным потребностям: наконец, в потреблении продукт выступает из общественной циркуляции и становится непосредственным предметом и слугой отдельной потребности … распределение отправляется от общества, а обмен от индивида» (Сборник «Основные проблемы полит. экономии», 11 стр.). Здесь с особой отчетливостью выступает понимание Маркса, что производство само по себе (независимо от форм распределения) уже в своей технической сущности представляет собою общественный процесс — приспособление продуктов природы к историческим человеческим потребностям. Указывая, что Рикардо объявляет ''не'' (подчеркнуто Марксом) производство, а распределение собственной темой современной экономики», Маркс подчеркивает «нелепости экономистов, которые изображают производство с точки зрения вечных истин, ссылая историю в область распределения» (там же, 20 стр.). Основная Марксова социологическая установка рассмотрения экономических явлений, выражающаяся в том, что распределение (тем более, и обмен) является лишь отражением, оборотной стороной производства, высказана им и в следующих, не допускающих двойственного понимания суждениях: «Индивидуум, принимающий участие в производстве в форме наемного труда, в форме заработной платы, принимает участие в результатах производства, в продуктах. Система распределения вполне определяется системой производства. Распределение само есть продукт (т. е. следствие. ''Н. К.'') производства не только в отношении предмета, — ибо распределяться могут только результаты производства, — ''но и в отношении'' формы (курсив мой, ибо определенный способ участия в производстве (что Маркс и понимает ближайшим образом под производственными отношениями. ''Н. К.'') определяет особую форму распределения» (там же, 18 стр.). Даже при покорении одним народом другого в порядке войны, когда распределение «является предпосылкой для нового периода производства, само оно опять-таки продукт производства и не только исторического вообще, но и определенного исторического способа производства» (там же, 21 стр.).

Подводя итоги своим суждениям по вопросу об отношении производства к распределению, обмену и потреблению, в цитируемом нами «Введении», Маркс пишет: «Результат, к которому мы пришли, заключается не в том, что производство, распределение, обмен и потребление — одно и то же, но что все они образуют собою части целого, различия внутри единства. Производство в противоположности своих определений охватывает как само себя, так и остальные моменты… Что обмен и потребление не имеют господствующего значения, это ясно само собою. То же самое приложимо и к распределению, как к распределению продуктов. Но в качестве распределения агентов производства (производственные отношения в тесном смысле слова. ''Н. К.'') оно само есть момент производства (непосредственная связь в производстве технических способов производства и производственных отношений в указанном нами смысле слова. ''Н. К.''). Определенная форма производства обусловливает, таким образом, определенные формы потребления, распределения, обмена и ''определенные отношения этих различных моментов друг к другу''» (стр. 23. подчеркнуто Марксом). Маркс, конечно, допускает определяющее действие на производство «в его односторонней форме» (т. е. в смысле технических способов производства) и обмена и распределения, но — в порядке исторически возможных случаев обратного их действия.

Каковую же трактовку этого вопроса мы находим у Р. Г. Гильфердинга? В различных своих работах Гильфердинг с большей или меньшей отчетливостью, но с несомненной тенденцией стремится убедить своих читателей, будто обмен является, по Марксу, первичным, не только основным, но и единственным моментом, определяющим общественную природу производства товарного общества, исходным началом всей его экономики (за пределами товарного общества, в частности, для социалистического общества он не видит вообще никакого экономического содержания). В своем «Финансовом капитале» он пишет: «общество, построенное на частной собственности и разделении труда, возможно только при взаимных меновых отношениях между индивидами (правильно, это доказывать, пожалуй, и не надо. ''Н. К.''), оно становится обществом только посредством процесса обмена: единственного общественного процесса, который знает экономия этого общества» (а вот это уж относится к области «свободного» теоретического творчества Гильфердинга). Другими словами это можно сказать так: рабочий в капиталистическом обществе является представителем определенного общественного класса, продающего свою рабочую силу, не потому, что это обусловлено известным историческим характером производства (крупная машинная техника, при господстве частной собственности) и не потому, что у него нет своих орудий производства, (условия распределения), а потому, что он продает свою рабочую силу.

В другом месте («Постановка проблемы теоретической экономии у Маркса») Гильфердинг в несколько иных выражениях повторяет тот же скачок от бесспорного с марксистской точки зрения положения к своим произвольным заключениям. Ставя вопрос — «что превращает обмен в общественное явление?» — он отвечает: «конечно, то обстоятельство, что только в меновом акте находит свое выражение общественное отношение и что только таким образом оно может найти свое выражение». Это ясно до тавтологии: товарное (меновое) общество это — общество, основанное на обмене. Только через обмен могут найти ''выражение'' (вернее — отражение, проявление) его общественные отношения. Но дальше он заключает: «В хозяйственном отношении… индивидуумы вступают во взаимные отношения только в меновом обороте. Поэтому, закон, показывающий, как регулируется меновой оборот, есть вместе с тем закон движения общества». (Сборник «Основные пробл. полит. экономии», стр. 114). Вот здесь уже мы опять видим произвольное «творчество» Гильфердинга. Через меновой оборот здесь у Гильфердинга уже не ''выражаются'' (отражаются) только сложные хозяйственные (производственные) отношения, а таковой исключительно и составляет все существо хозяйственных отношений, к нему только и сводится все содержание производственных отношений. Значит, классовая организация капиталистического общества не является еще сама по себе содержанием производственных отношений, не форма участия рабочих в крупном капиталистическом производстве определяет их, не способ капиталистического производства предопределяет особенности менового оборота этого общества (обмен товаров по ценам производства), а, наоборот, законы менового оборота обусловливают законы движения всего общества; значит, продажа товаров по ценам производства является предпосылкой капиталистического производства, а не последнее — предпосылкой обращения товаров по ценам производства.

Гильфердинг и довольно многочисленные ею единомышленники считают себя призванными историей хранителями чистоты марксистской методологической установки теоретической экономии, повергающими в прах натуралистические извращения марксизма. «Маркс, — говорит Гильфердинг, — изучает не ''процесс'' (подчеркнуто Гильфердингом) производства (конечно, Маркс не собирался конкурировать в этом отношении с инженерами, ''Н. К.''), а прежде всего ту общественную форму, которую принимают продукты производства («Осн. пробл. полит. экон.» 111 стр.). Обращаем внимание: по Гильфердингу Маркс изучает не процесс производства, не общественную форму производства, а общественную форму продукта. Как же тогда понимать подзаголовки Маркса к «Капиталу»: «Процесс производства капитала», «Процесс капиталистического производства, взятый в целом»? Гильфердинговцы, конечно, скажут, что в одном случае речь идет о производстве продуктов, а Маркс в данном подзаголовке имел в виду процесс производства капитала, т. е. определенных общественных отношений. Да, это так, но ведь Маркс изучает процесс производства капитала не метафизически, а на основе производства продуктов. Непосредственно дальше Гильфердинг продолжает: «Но продукт, в своей определенной общественной форме, является уже не результатом процесса производства, которому он обязан лишь изменением своих естественных свойств, сообразно с целями потребления, а выражением производственных ''отношений'' (курсив Гильфердинга), в которых его производители стоят друг к другу. Таким образом, общественная форма продукта не результат процесса производства. А как же быть с утверждением Маркса, что «распределение само есть продукт производства» не только в отношении предмета, но и в отношении формы участия каждого в распределении: или с утверждением, что «обмен… во всех своих моментах или непосредственно заключен в производстве, или определяется этим последним» («Введение», 23 стр.). Правда, «производство» Маркс понимает, в узком смысле, в его «односторонней форме», как исторический технический процесс, в котором участвуют в разной общественной роли живые люди, и как историческое единство такового производства, распределения, обращения и потребления. Гильфердингово понимание производства, видимо, ни то, ни другое понимание, потому что, вне всякого сомнения, и производство в первом смысле само по себе уже представляет у Маркса не только технический процесс, а реально неизбежно и ту или другую систему производственных отношений, определяющую и систему распределения и обращения, и, в конце концов, даже индивидуальное потребление. Значит Гильфердинг говорит о чем-то другом, чем Маркс, но тогда надо яснее отмежеваться от данной системы понятий Маркса или найти в ней место своей концепции или вообще не выступать от имени Маркса, Мало-мальски отчетливой ориентировки в этом отношении у Гильфердинга мы не находим.

Далее, выражение каких производственных отношений через продукт в его общественной форме имеет в виду Гильфердинг: «в которых его производители стоят друг к другу», «здесь рассматриваются уже … ''взаимные отношения людей в производстве'' (подчеркнуто Гильфердингом, «Основн. пробл. полит. экономии». стр. 111). История хозяйства, по Гильфердингу, изучает «каким образом при определенных естественных условиях, при определенном состоянии производительных сил возникли определенные производственные отношения». Характерно, что Гильфердинг говорит не об изучении причинного воздействия развития производительных сил на изменение производственных отношений, а о таковой же связи между ними, какая может быть между природными условиями и производственными отношениями, т. е. выносит в этом случае за общие скобки и силы природы и производительные силы. Не впадает ли Гильфердинг в «нелепость экономистов, которые изображают производство с точки зрения вечных истин, ссылая историю в область распределения» (Маркс «Введение», тот же Сборник, стр. 20), а может быть и хуже — в область обращения? Теоретическая экономия, в представлении Гильфердинга, изучает «сущность» самого производственного отношения, которая сводится им к способу его «конструирования», а этот способ у Гильфердинга может быть двояким: сознательный (в коммунистическом обществе) и бессознательный стихийный (в товарном обществе). В последнем случае люди «трудятся друг для друга, не ведая друг о друге… доставляют друг другу продукты, не зная друг друга… они, отделенные друг от друга, противостоят один другому, как частные лица, действующие по собственному своему желанию, на свой собственный страх. Только нужда заставляет их вступать в отношения друг к другу, но эти отношения выражаются … в том, что они, подобно вещам, вступают в обмен (подобно вещам? — значит люди особо вступают в обмен, вещи особо? ''Н. К.'')… Их ''общественное'' отношение в своем проявлении сводится к ''частному'' отношению обмена». И, как заключение, уже цитированное нами раньше место: «В хозяйственном отношении… индивидуумы вступают во взаимные отношения только в меновом обороте». (См. там же стр. 111—114).

Вот к чему сводятся в конце концов у Гильфердинга «производственные отношения», «взаимное отношение людей в производстве» — к меновому отношению производителей разных продуктов. Если бы речь шла о простом товарном обществе, это еще можно было бы понять, но как же быть с капиталистическим обществом? Кто это субъекты данных «производственных отношений» — отношений обмена? Рабочие, обменивающие свою рабочую силу на заработную плату, или рабочие разных отраслей производства, продукты которых взаимно обмениваются, или владельцы разных капиталистических предприятий, обменивающиеся между собою продуктами этих предприятий?) Видимо, и те, и другие, и третьи. Таково существо производственных отношений у Гильфердинга. Значит, в классовом и неклассовом товарном обществе производственные отношения одни и те же? А где же Марксовы классовые производственные отношения, где Марксова теория революции? Вот к чему свел Гильфердинг марксистскую методологию политической экономии.

Не лучше обстоит дело и в тех случаях, когда Гильфердинг непосредственно говорит о методологии. Как и некоторые наши российские современники. Гильфердинг. солидаризируясь с К. Шмидтом<ref>Напомним, что ''К. Шмидт'' рассматривает закон стоимости Маркса, как теоретически необходимую фикцию.</ref>, считает, что в сознательно регулируемом обществе нет места для теоретической экономии. Здесь производственные отношения прозрачны, известны всем, нет противоположения «внутренних закономерностей» общества и «внешнего регулирования их», т. к. во всех частях и в целом хозяйственная жизнь строится общественно рационально. Поэтому, по Гильфердингу, производственные отношения в этом случае не составляют предмет теоретической экономии, их познание сводится к описанию и объяснению исторического возникновения, это — область истории хозяйства. Другое дело товарное общество, действующие в нем законы общественной стихии необходимо открыть и познать с точки зрения причинности. Получается такое положение, будто отпадает необходимость изучения законов механики, поскольку управление машиной устанавливается на сознательно научных основаниях. Характерно также противопоставление наук исторических, описательных, наукам теоретическим, изучающим законы явлений. Уж это целиком из области Риккертовского и Виндельбандовского нео-идеализма и ни в коей мере не является выражением марксистского миросозерцания, системой понимания диалектического материализма.

Мы остановились только на некоторых местах теоретических работ Гильфердинга; при желании, можно найти бесконечное множество подтверждений правильности нашей характеристики его экономического миросозерцания, применяемой им методологии; можно привести для этого сколько угодно цитат из его работ, так как все эти работы проникнуты таковой системой понимания.

В отношении общей методологической установки основных моментов теоретической экономии остановимся в нескольких словах на И. Рубине, как на одном из более тонких у нас последователей Гильфердинга. В введении к своим «Очеркам по теории стоимости» объект изучения политической экономии он устанавливает следующим образом: «Политическая экономия есть наука не об отношении ''вещей к вещам'', как думали вульгарные экономисты, и не об отношении ''людей к вещам'', как утверждает теория предельной полезности, но об отношении ''людей к людям'' в процессе производства». Это настолько просто и ясно, что приходится удивляться, почему это Марке или Энгельс не догадались в таком противоположении этих разных отношений определить предмет изучения политической экономии, ее материальное содержание. Но при этом противопоставлении получается представление, будто в хозяйственной жизни существуют сами по себе, как самостоятельные материальные сферы, отношения: вещей к вещам, людей к вещам и людей к людям; как будто могут иметь место хозяйственные отношения людей к людям без отношения вещей к вещам. Конечно, если бы это было условное познавательное расчленение различных сторон определенного явления, это было бы понятно, но все дело в том, что И. Рубин рассматривает эти различные отношения, как материально самостоятельные (материально — в понимании диалектического материализма). В этой же своей работе, несколько дальше (стр. 55), приводя пример со столом, он говорит: «Человек опытный по этим свойствам стола (дубовый, круглый, крашеный, ''Н. К.'') восстановит картину технической стороны производства, получит представление о сырье, вспомогательных веществах, технических приемах и даже технической умелости столяра. Но, сколько бы он ни разглядывал стол, он ничего не узнает о социальных, производственных отношениях между производителем стола и другими людьми. Он не узнает, является ли производителем самостоятельный ремесленник, кустарь, наемный рабочий или, может быть, член социалистической общины или столяр-любитель, изготовивший стол для личного употребления». Ну, а как же быть с утверждением Маркса, что «такую же важность, как строение останков костей имеет для изучения организации исчезнувших животных видов, остатки средств труда имеют для изучения исчезнувших общественно-экономических формаций» («Капитал», I том, стр. 145), или, что «технология раскрывает активное отношение человека к природе, непосредственный процесс производства его жизни, а следовательно, и общественных отношений его жизни» … (там же, стр. 336). Очевидно, в понимании Рубиным процесса производства и производственных отношений обнаруживается глубокое сродство с Гильфердингом и не менее глубокое расхождение их обоих с Марксом. .

Характерны для И. Рубина, как и для Гильфердинга, «свободные» прыжки от бесспорных марксистских положений к своим собственным навязчивым пониманиям, вытекающим из природы их (Рубина и Гильфердинга) миросозерцания. Обычно это сопровождается высказываемым Рубиным довольно часто недовольством терминологией Маркса. Так, он пишет: «Утверждение Маркса, что труд есть имманентное мерило стоимости, следует понимать только в том смысле, что количественные изменения труда, необходимого для производства продукта, обусловливают количественные изменения стоимости последнего». Недоставало еще отрицать влияние количества затраченного труда на величину стоимости, ведь это был бы возврат за времена «отцов церкви». Конечно, говорит далее Рубин, этот термин «имманентное мерило», перенесенный Марксом, как и множество других терминов, из философии в политическую экономию, не может быть признан удачным, так как при поверхностном чтении он заставляет читателя думать скорее о мериле сравнения, чем о причинном изучении количественных изменений явления. Эта неудачная терминология, в связи с неправильным истолкованием рассуждений Маркса, изложенных на первых страницах «Капитала», давала повод иногда даже марксистам вносить в теорию стоимости чуждую ей проблему нахождения практического мерила стоимости» («Очерки», стр. 94). Да, конечно, термины, слова в употреблении их людьми, последовательно мыслящими, обязуют к определенному пониманию их. Что же касается перенесения определенных терминов из философии в политическую экономию, то вряд ли философия существует сама для себя и сама для себя только создает термины.

Само собою разумеется, что приведенное замечание Рубина брошено им не вскользь, между прочим, а является органической частью развиваемого им понимания природы стоимости. Рубин, как и Гильфердинг, «упорно» борются с натурализмом в политической экономии (конечно, бороться с этим надо). Разъясняя Маркса, в одном из мест своих «Очерков» он, по поводу положений Маркса: «Обмен продуктов, как товаров, представляет определенный метод обмена труда, зависимости труда одного от труда другого», «Равенство различных человеческих работ приобретает вещественную форму в продуктах труда, как представляющих одну и ту же субстанцию стоимости» и «Общественный характер равенства разнородных работ отражается в форме присущего этим материально различным вещам — продуктам труда — общего свойства быть стоимостью» — предупреждает: «Нет ничего ошибочнее, как понимать эти слова в том смысле, что вещи приравниваются, как стоимости, потому, что в них заключается физиологически равный человеческий труд» (75 стр.). Так ли это или не так, но у Рубина вполне последовательно: признание неудачности, как «термина», что труд есть имманентное мерило стоимости, и утверждение, что физиологическое равенство труда не имеет отношения к приравниванию продуктов, как стоимостей в процессе обмена. К чему же это ведет Рубина или к чему он ведет дело?

Еще в «Критике политич. экономии» Маркс вполне отчетливо очертил природу труда, образующего меновую стоимость; после статьи Энгельса о законе ценности и норме прибыли, опубликования Марксова «Введения» и «Теорий прибавочной ценности», совершенно бесспорным стало Марксово понимание абстрактного труда, как «источника меновой ценности» и исторической его объективации в связи с развитием менового хозяйства. В нескольких словах это понимание может быть выражено следующими положениями из «Критики политической экономии»: «Чтобы можно было измерять ценность товаров рабочим временем, которое в них заключено, нужно сначала свести различные виды труда к однородному, не представляющему никаких различий, простому труду, короче, к труду, который качественно одинаков и представляет только количественные различия (т. е. это ''качественное'' выравнивание, ''Н. К.''). Это приведение является абстракцией; однако, это — абстракция, которая в ''общественном процессе производства'' совершается ежедневно (т. е. в производственном процессе в широком смысле слова, подчеркнуто мною, ''Н. К.'')… Эта абстракция всеобщего человеческого труда существует в среднем труде, который в состоянии выполнять каждый средний индивидуум данного общества; это — определенная производительная трата человеческих мышц, нервов, мозга и т. д. Это ''простой'' труд, которому может быть научен каждый средний индивидуум» (стр. 5). Все это Маркс говорит о труде, как образующем стоимость вообще, относительно же труда, образующего меновую стоимость, он пишет: «Условия труда, образующего меновую ценность, как они обнаруживаются, при анализе последней, представляются ''общественными условиями'' труда, или условиями ''общественного труда'', но не просто общественного, а в особом смысле. Это специфический род общественности. Безразличная однородность труда есть прежде всего ''равенство'' труда различных индивидуумов (конечно, равенство в качественном, но не количественном смысле, ''Н. К.'')… в меновой ценности рабочее время отдельного индивидуума выступает непосредственно, как ''всеобщее рабочее время'', и этот всеобщий характер отдельного труда, как ''его общественный характер''. Рабочее время, выраженное в меновой ценности, представляет рабочее время отдельного лица, но отдельного лица без всякого отличия от других лиц… ''необходимое'' время, которое употребил бы для производства того же самого товара всякий другой… ''Общественной'' величиной оно является только как такая ''всеобщая'' величина. Труд отдельного индивидуума, чтобы превратиться в меновую ценность, должен превратиться во всеобщий ''эквивалент''»… (6—7 стр., подчеркнуто везде Марксом).

<blockquote>«Непосредственная меновая торговля, — естественно выросшая форма менового процесса, — скорее представляет начало превращения потребительных ценностей в товары, чем товаров в деньги. ''Меновая ценность'' (в этом случае. ''Н. К.'') ''не приобретает еще никакой самостоятельной формы, она является еще непосредственно сросшейся с потребительной ценностью''… характер меновой ценности товара выражается тем полнее, чем длиннее ряд его эквивалентов, или чем обширнее сфера его обмена. Поэтому постепенное расширение меновой торговли, увеличение числа актов обмена и разнообразия входящих в меновую торговлю товаров все более развивают товар, как меновую ценность, приводят к созданию денег» (т. е. товара, функционирующего как всеобщий эквивалент, ''Н. К.'').
</blockquote>
Вряд ли можно после этого понимать выражение Маркса: «Труд каждого индивидуума обладает этим общественным характером равенства постольку, поскольку он выражается в меновых ценностях» (там же, стр. 6) иначе, чем в том смысле, что здесь идет речь о качественном равенстве труда и что ''последнее'' приобретает характер общественного равенства постольку, поскольку, с развитием меновой торговли, таковой труд выражается в меновой ценности товаров.

В главе о товарном фетишизме, где Маркс рассматривает «мозговые» процессы товаропроизводителя «прозаически-реальную мистификацию, характеризующую все общественные формы труда, создающего меновую ценность» (это из «Критики», стр. 24), он, между прочим, пишет: «люди сопоставляют друг с другом продукты своего труда, как стоимости не потому, что эти вещи являются для них лишь вещественными оболочками однородного человеческого труда. Наоборот. Приравнивая друг другу в процессе обмена разнообразные продукты как стоимости, они тем самым приравнивают друг другу свои различные работы как человеческий труд вообще. Они не сознают этого, но они это делают. Таким образом, у стоимости не написано на лбу, что она такое. Более того, стоимость превращает каждый продукт труда в таинственный общественный иероглиф» («Капитал». I т., 40 стр.). Здесь Маркс подчеркивает, что в общественно эмпирической практике товарного хозяйства люди приравнивают товары не потому, что они исходят из «принципа» равенства всеобщего человеческого труда и стремятся поддержать этот принцип. Но фактически на деле, приравнивая в обмене разнородные продукты, они подсознательно ''предпосылают'' ему приравнивание своих различных работ, как человеческий труд вообще.

И. Рубин приводит эту же цитату из «Капитала» для» того, чтобы подкрепить следующее свое заключение: «Акт приравнивания труда не существует в отдельности и происходит только в форме приравнивания товаров (правильно, как факт общественного сознания. ''Н. К.''). Это значит, что равенство труда ''осуществляется только через'' равенство товаров» (подчеркнуто мною, «Очерки», стр. 75). А вот это уж умозаключение Рубина, представляющее из себя скачек от бесспорного положения Маркса к заключению, не имеющему ничего общего с марксистской системой понимания, скачек — на основании созвучия слов. Одно дела общественное осознание процесса, другое — фактическое его осуществление. Как мы указывали выше, это приравнивание труда — качественное приравнивание, качественная абстракция, «которая в общественном процессе производства совершается ежедневно» и «существует в среднем труде, который в состоянии выполнить каждый средний индивидуум данного общества; это определенная производительная трата человеческих мышц, нервов, мозга и т. д. (Маркс, «Критика», стр. 5). «Труд, который проявляется в меновой ценности, сразу выступает как труд частного обособленного лица. Общественным он становится только потому, что принимает ''форму'' непосредственной своей противоположности, ''форму'' абстрактной всеобщности» («Критика», стр. 8, подчеркнуто мною, ''Н. К.''). «Общественное рабочее время заключается в этих товарах, так сказать, в скрытой форме и обнаруживается только в процессе обмена» (там же, стр. 20). Мы знаем, что это абстрагирование фактически осуществляется на основе исторического развития материальных способов производства (в техническом смысле слова) и в меру развития товарного производства (способ производства — в более широком общественном смысле слова).

Подстановка вместо понятия качественной выравненности труда, как определенной производительной траты человеческих мышц, нервов и т. д., количественного выравнивания идет у И. Рубина очень далеко; кроме уравнения, как следствия товарного обмена, разных видов конкретного труда, он говорит об уравнении разных видов труда, отличающихся различною квалификацией и уравнении различных индивидуальных трудовых затрат, израсходованных на производство экземпляра продукта данного рода и качества («Очерки», стр. 95). Разбирая специально проблему квалифицированного труда. Рубин пишет: нами была развита мысль, что обмен продуктов двух разнородных видов труда в соответствии с их стоимостью соответствует состоянию равновесия между двумя данными отраслями производства. Что же, если это вывод из действия закона стоимости, против этого не приходится возражать, но дальше мы читаем. «Стоимость продукта квалифицированного труда должна превышать стоимость продукта простого (или вообще менее квалифицированного) труда в такой степени, которая компенсировала бы различие условий производства и установила равновесие между указанными видами труда. Продукт часового ювелира приравнивается на рынке как раз продукту двухчасового труда сапожника потому, что именно при данной меновой пропорции устанавливается равновесие в распределении труда между обеими этими отраслями производства и прекращается перелив труда из одной в другую» («Очерки», стр. 119). Здесь мы уж видим причинное выведение стоимости в ее количественном выражении из равновесия, трактовку закона стоимости навыворот, подстановку вместо теории стоимости пресловутой теории равновесия, т. е. отчетливое соскальзывание в теорию спроса и предложения. Таким образом, И. Рубин является, мы видим, последовательным единомышленником Гильфердинга, принципиально стоящим на точке зрения причинно обусловленной зависимости производства от обращения и распределения. Между тем в одном месте (стр. 88) он сам цитирует Маркса: «Ганиль, как и меркантилисты, воображает, что величина стоимости сама является продуктом обмена, между тем, как обмен дает продуктам только форму стоимости или форму товара» («Теории приб. стоим.», I т., 1923 г., 202 стр.). Рубин скромно замечает, что Ганиль здесь просто «преувеличивает значение обмена за счет производственно-трудового процесса». Как будто дело идет лишь о количественных разногласиях, а не о принципиальном ином, чем у Маркса, понимании, ином мозговом качестве. Но таковая система «комментирования» Рубиным Маркса обычна для него.

В соответствии с разобранной установкой теоретического миросозерцания И. Рубина находится и его трактовка проблемы товарного фетишизма, громко названная им теорией товарного фетишизма. Уже из приведенной выше цитаты мы видим, что не стоимость различных товаров Рубин определяет количеством общественно-необходимого труда, затраченного на их производство, а количество труда определяет из стоимости, которая у него устанавливается как-то в результате стихийного стремления товарного хозяйства к «равновесию», через посредство приравнивания товаров в обмене. Поскольку это равновесие представляет из себя нечто неуловимое, постольку единственной материальной основой стоимости у него являются приравниваемые в обмене вещи-товары. Здесь уж фетишизм является не системой общественного сознания, а системой теории стоимости. Если для товарного общества Маркс считал, что превращение отношений людей в отношения вещей «представляет не воображаемую, но прозрачно-реальную мистификацию», то в теории стоимости Рубина получается идеальная мистификация, и его теория фетишизма превращается в фетишистскую теорию стоимости. Напрасно он ломится в открытую дверь, когда приводит из Маркса цитаты о том, что капитал это не вещь, а определенное общественное производственное отношение, что в товарном обществе «независимость лиц друг от друга дополняется системой всесторонней вещной зависимости», что в товарном хозяйстве общественные производственные отношения не могут проявляться иначе, как через посредство вещей: напрасно старается показать, что Маркс различал материальные и социальные функции вещей. Все это всем давно известно и вряд ли у кого вызывает сомнение. Элементарно грамотные в Марксовой политической экономии люди знают, что функции золота в червонце и в качестве материала для зубов различны, но и в последнем случае дело не сводится исключительно к механике жевания, — не всякий может вставить себе золотые зубы. Фетишизм товарного производства Маркс считает реальной мистификацией, обгоняемой привычкой повседневной жизни товарного общества, не потому, что общественные производственные отношения здесь могли бы осуществляться без отражения их в обмениваемых вещах, а потому, что существо дела не в обмене вещей, а в обмене конкретного труда разных видов одного на другой, на основе приравнивания его к труду вообще, среднему абстрактному труду.

Мистификация заключается в том, что люди, захваченные товарным производством, уверены, что они в обмене товаров приравнивают один товар к другому, одну вещь к другой, тогда как на самом деле такого приравнивания не может быть, это мистика, «чудеса и привидения, окутывающие продукты труда при господстве товарного производства» («Капитал», т. I, стр. 42). В этих обмениваемых вещах, как таковых, нет общих чувственных свойств, на основании которых их можно было бы сравнивать в товарном обмене. Сами того не сознавая, товаропроизводители приравнивают в обмене разные вещи лишь постольку, поскольку способны свести затраченный на производство их разный конкретный труд к труду «вообще»; иначе говоря, они по существу приравнивают вещи через приравнивание труда. А Рубин, несмотря на разные вносимые им осложняющие моменты из «теории равновесия», хочет все же просто-напросто доказать, что разные виды конкретного труда уравниваются на рынке ''через уравнивание продуктов труда через приравнивание, в конце концов, вещей''. Он определенно пишет будто Маркс «изучает уравнение товаров, через посредство которого осуществляется уравнение труда в общественном хозяйстве» (стр. 76). Вот уж подлинно выворачивание Маркса наизнанку. Маркс действительно по Рубину оказывается фетишистом в теории стоимости. Большее издевательство над Марксом трудно себе представить. Вот почему Рубин не удовлетворяется Марксовым объяснением товарного фетишизма и ищет теории фетишизма, понимая на самом деле под ней фетишистскую теорию стоимости.

Для всякого исторического общества все общественные отношения людей реально не отделимы от тех или иных материально физических моментов, от «вещей». Даже сложные интеллектуальные взаимоотношения не могут иметь места без того или иного материально-физического выражения их. Но художественное произведение современного скульптора не становится, мы знаем, фетишем, а художественный музей — капищем только потому, что интеллектуальные переживания и соответствующая взаимная связь людей осуществляются и в этом случае через вещи. В социалистическом обществе, как и в буржуазном, люди не будут удовлетворяться «эманацией» вещей, вроде индийских факиров, а будут употреблять непосредственно вещи в их дополнительном материально-физическом существе, но поскольку здесь будет иметь место общественно сознательная организация пользования вещами, постольку, без умаления общественного их значения, вещи не будут заслонять в сознании людей связанные с их производством, распределением и потреблением, общественные отношения.