Редактирование: Вайнштейн И. Методология экономической апологетики (раздел)

== I ==

Борьба против ревизионизма и апологетики является орудием укрепления подлинных позиций диалектического материализма. Дело не в самых апологетах, дело в принципах и идеях, выразителями которых они являются. Ошибочно было бы поэтому полагать, что «идеи» таких апологетов, как Струве или Туган-Баграновский, совершенно не встречаются в теоретическом обиходе современного оппортунизма. «Феноменологическое» понимание стоимости как результата меновых актов оценки, характеристика баланса, как стержня экономической теории, наконец, «социальная» трактовка капиталистического распределения, как результата соотношения классов, можно найти в новейшем экономическом ревизионизме. Критика и разоблачение ''таких'' идей является поэтому также критикой оппортунистической современности.

Ревизионизм с самого начала выбирает основным объектом своей теоретической критики методологию Маркса, т. е. материалистическую диалектику. Бернштейн — родоначальник западно-европейского ревизионизма — ознаменовал свой ревизионизм атакой против диалектики, которую он объявил коренным источником всех погрешностей Маркса. Ось ревизионизма есть его методологическая установка, эклектическая в основе.

Русская апологетика по существу копирует своего западно-европейского собрата, вслед ему направляя главный удар на методологические основы марксова учения.

Отец русского ревизионизма и будущий идеолог махровой реакции — П. Струве обнаруживает эту методологическую суть апологетики уже в период своей «приверженности» к Марксу. «Интерес» представляет поэтому струвистская интерпретация именно метода Маркса, который в изображении Струве оказывается эклектикой, ''примирением'' логических противоречий.

Струве начинает с фальсифицирования метода Маркса. Диалектика есть душа научного познания, является лучшим орудием познания многообразных форм действительности. Гегель поэтому говорил, что диалектика есть метод природы, которой он проникнут, метод всякого объекта, почему отличается монолитностью. Маркс в гораздо большей степени, нежели Гегель, выявлял монистичность ''материалистической'' диалектики, как подлинного метода бытия, единство которого состоит в его материальности. Струве же изображает учение Маркса лоскутным, эклектичным, лишенным единства. «Несколько слов о научном направлении и о методе Маркса. В этом отношении Маркс представляет выдающийся интерес — трудно найти автора более поучительного. С точки зрения экономической догматики и с точки зрения методологии Маркс был в гораздо большей мере, чем обыкновенно думают, продолжателем англо-французской классической, политической экономии, подразумевая под классической экономией все научное движение, начиная с Кенэ и кончая Рикардо. От физиократов и их английских продолжателей Маркс усвоил себе ту механистически-натуралистическую точку зрения, которая столь ярко обнаруживается в его учении о труде, как субстанция стоимости.

Это учение — венец всех объективных учений о ценности: оно прямо материализует последнюю, превращая ее в экономическую субстанцию хозяйственных благ, подобно физической материи — субстанции физических вещей. Эта экономическая субстанция есть нечто материальное, так как образующий ценность труд Маркс понимает в чисто - физическом смысле, как абстрактную затрату мышечной и нервной энергии, независимо от конкретного и многообразного содержания этой затраты, отличающегося бесконечным разнообразием. Абстрактный труд Маркса — есть физиологическое понятие, идеально по крайней мере подлежащее сведению к механической работе»<ref>''П. Струве'', предисловие к русскому переводу I тома «Капитала».</ref>. Толкование Струве марксова метода показывает, что его теоретическая эволюция не нуждалась в скачках, что она намечена в первых теоретических выступлениях апологета.

Толкование это объявляет экономическое учение Маркса механистически-натуралистическим, повторяющим в учении о субстанции стоимость англо-французскую классическую политическую экономию.

Ясно, что подобное толкование лишает марксово учение всякой оригинальности. Но в действительности механистическая концепция характерна для экономики классиков, которые в этом отношении служили предметом научной критики со стороны Маркса.

Касаясь понимания стоимости со стороны Рикардо, Маркс подчеркивал, что для Рикардо непонятен особый характер образующего стоимость труда, абстрактного труда, непонятно его ''социальное качество'', благодаря которому он становится создателем стоимости. Корни этого непонимания Маркс именно видит в механическом способе мышления Рикардо, сосредоточенном главным образом на количественной стороне явления. Следовательно, интерпретация Струве есть грубейшее извращение Маркса. Согласно Струве абстрактный труд Маркса есть физиологическое понятие, подлежащее сведению к механической работе. Подобное понимание стоимости можно действительно найти у предшественников Маркса, которых нельзя называть его ''теоретическими'' предшественниками. Фр. Ланге, например, дал механическую трактовку категории стоимости, которая не делает его еще предшественникам Маркса в смысле предвосхищения его экономической теории. «Экономическая ценность, — говорит Ланге, — несомненно обязана своим возникновением ряду физических условий, между которыми выдающуюся роль играет работа»<ref>''Ф. Ланге'', История материализма, ч. 2, стр. 246.</ref>. Определение Ланге, если исходить из интерпретации Струве, совпадает с марксовой теорией стоимости, ибо оно вполне механично и исходит из механической траты энергии. Однако не только Ланге, но и Рикардо не дал подлинного научного понимания стоимости, не поняв основной проблемы теоретической экономии, которая может быть разрешена только на основе диалектического метода.

Струве в бытность свою «последователем» Маркса, совершенно не понимал этой диалектики, видел в мышлении Маркса смесь «социологических» и «механических» мотивов, преодоление которых представляет подлинную оригинальность Маркса. Ленин поэтому говорил, что именно диалектика есть «наиболее существенное и наиболее новое» в мышлении Маркса. Говоря о новой эпохе, созданной Марксом в экономической мысли, Плеханов также связывает эту новизну с диалектическим преодолением односторонностей прежних экономических учений. «Диалектическая критика Маркса устранила односторонние метафизические взгляды буржуазных экономистов, пополнила пробелы и исправила ошибки в их теории и поставила политическую экономию ''на совершенно новое основание''»<ref>''Г. Плеханов'', Соч., т. VI, стр. 69.</ref>. Преодолением метафизической экономии Маркс создал научную базу ''коммунизма'', который прозвучал смертным приговором буржуазной системе. «Быстрые теоретические успехи социализма были в то же время теоретическими успехами экономической науки. Теперь политическая экономия стала наукой об экономическом развитии общества. Что касается буржуазного порядка, то она изучает историю его законов и показывает, как постоянное и неотвратимое их действие подрывает этот порядок и подготовляет материальные условия для нового общественного порядка. Иначе сказать, буржуазная политическая экономия изучала буржуазный порядок в его готовом законченном виде, который она считала неизменным. Современная нам политическая экономия изучает буржуазный порядок с точки зрения развития, с точки зрения его возникновения и уничтожения. Диалектическое преодоление буржуазной экономии совпадает с теоретическим обоснованием неизбежного крушения капитализма, что несовместимо с механической теорией познания, которая ''увековечивает'' капитализм, представляя процесс развития, как вечное и однообразное повторение.

Струве наряду с механическими мотивами приписывает Марксу еще «социологический», который он находит наиболее «оригинальным». Находя этот мотив наиболее оригинальным, Струве одновременно находит его у предшественников Маркса, т. е. отказывает ему в оригинальности. Оригинальность Маркса по сравнению с классиками в отношении «социологического» мотива состоит всего только в ''большей'' сознательности его применения. «Эту социологическую почку зрения, — говорит Струве, — на которой классическая экономия стояла бессознательно и так сказать наивно, Маркс развивал вполне сознательно. Правда, он в отличие от своих предшественников нигде не говорит о «paспределении», но то, что он называет производственными отношениями, объемлет собой всецело и занимавшую классиков проблему распределения в общем смысле слова, — распределения, неразрывно связанного с данными отношениями производства, вместе с ними разделяющего исторический характер, которого классики наивно не замечали или который они признавали по крайней мере несущественным»<ref>''П. Струве'', предисловие к I тому «Капитала», стр. XXXII.</ref>. Маркс в представлении Струве отличается от классиков всего только ''степенью'' своей теоретической сознательности, оставаясь в общем и целом на позициях классической экономии. Маркса от классиков разделяет якобы только проблема распределения, которую Маркс включал в производственные отношения. Совершенно верно, что производственные отношения включают у Маркса распределение, ибо прежде, чем распределение становится распределением продуктов, оно есть: «во-первых, распределение орудий производства, и, во-вторых, что представляет собой дальнейшее распределение того же отношения, — распределение членов общества по различным родам производства (подведение индивидов под определенные производственные отношения)». Проблема капиталистического распределения есть для Маркса проблема ''историческая'', коренящаяся в антагонистическом характере исторически-определенных производственных отношений. Однако экономика Маркса отличается от экономики классиков не одной трактовкой проблемы распределения, а отличается по ''способу мышления'', который у классиков носит механический характер, превращающий буржуазное распределение в вечное и естественное. Мог ли, например, Рикардо дать правильную теорию капиталистического распределения, разумея под капиталом накопленный труд, лишенный всякого исторического и социального содержания? Можно ли при подобной трактовке капитала понимать капиталистическое распределение? Маркс понимал под капиталом «социальную форму, которую принимают средства воспроизводства на базе наемного труда», т. е. определенно общественное отношение, предполагающее в качестве необходимого условия существование класса, не имеющего ничего, кроме рабочей силы, продажа которой предначертывает границы его «дохода» и максимум его возможного извлечения из общественного продукта, созданною ею же собственным трудам. Экономическая категория заработной платы есть также категория распределения, которая однако вплетена в исторически-определенную производственную структуру, проявлением которого она является. Подходили ли классики хотя бы бессознательно к такому решению проблемы? Конечно, нет. «Что интересует Рикардо, — говорит Гильфердинг, — это — распределение, при чем оно выступает у него в узком смысле распределения продуктов, в то время, как оно одновременно представляет распределение людей между различными отраслями производства и определяет их взаимные отношения в качестве рабочих, капиталистов и т. д. Поэтому его категории остаются естественными категориями: стоимость для него все еще свойство самого блага, заключающегося в том, что он есть продукт труда, как для другой категории благ стоимость заключается в их редкости; капитал для него не что иное, как накопленный труд, что, по выражению Маркса, представляет только экономическое название для средств производства. Поэтому Рикардо не дает достаточного обоснования закона стоимости, который кажется ему скорее фактом удачно открытым и навязывающимся эмпирически, — чем результатом строгого анализа»<ref>Сборник «Основные проблемы политэкономии», стр. 75–76.</ref>. Заработная плата есть исторически-определенное производственное отношение, не отделимое от категории наемного труда, выступающего в форме распределения под видом заработной платы. Последняя, как форма распределения, следовательно, выражает определенное производственное отношение между капиталистом и рабочим. «Если бы труд не был определенным, как наемный труд, то и тот способ, которым он участвовал в распределении, не принял бы вид заработной платы»<ref>''К. Маркс'', Введение к «Критике политической экономии», стр. 17.</ref>. Проблема распределения есть также проблема производства, обратной стороной которого оно является. Непонимание преходящего исторического характера капиталистического производства как исторически определенного антагонизма составляет ахиллесову пяту классической экономии. Но Струве видит заслугу Маркса только в его большей сознательности по сравнению с классиками, отрицает именно качественную разницу между метафизической и диалектической экономией. Струве утверждает, что Маркс занимается склеиванием и соединением различных несоединимых частей. Но Струве снисходителен к Марксу, считает даже эклектику данной системы критерием ее содержательности. Сплетение механического и социологического моментов представляет в его глазах «оригинальность» марксовой экономики. Струве в данном случае поистине толкует Маркса по своему образу и подобию. «В экономическом учении Маркса переплетаются и сплетаются, как мы уже указывали, два основных мотива: во-первых, механически-натуралистический, под влиянием которого Маркс создал свое объективное учение о трудовой затрате, как субстанции и мерила ценности, и, во-вторых, социологический, за вещной оболочкой экономических явлений, видящий в качестве их основного содержания — исторически изменчивые отношения между людьми в процессе производства. Дело критики разъединить и критически взвесить каждый из этих моментов в отдельности и затем исследовать, в какой мере они совместимы друг с другом»<ref>''Струве'', предисловие к «Капиталу», т. I, стр. XXXIII.</ref>. Оказывается, Маркс сочетал механический и социологический моменты в своем экономическом учении. Струве поэтому ставит перед критикой задачу разъединения взаимночуждых и несовместимых мотивов его учения. Предупреждая, что критический анализ «не должен бояться вскрыть противоречия в системе Маркса», Струве заявляет, что изобилие последних представляет ''ее главное достоинство''. Струве не отделяет богатства содержания от присущих ему ''эклектических'' и формальных противоречий, которые он выдвигает в качестве критерия такого богатства. Словом, не диалектическое противоречие, а эклектическое составляет в глазах Струве «достоинство» марксова учения, что побуждает его выражать несогласие с Ф. Ланге, который берет непротиворечивость системы в качества принципа ее истолкования. «С не меньшим, — говорит Струве, — если не с большим правом и успехом можно исходить из предположения, что все богатые содержанием и глубоко систематические построения представляют в значительной мере лишь экстатическое, т. е. субъективно-стройные концепции, в создании которых участвовали разнообразные и противоречивые моменты мышления»<ref>Там же.</ref>. Непротиворечивость не может быть взята принципом интерпретации философских систем, в виду эстетически-субъективного характера всех «содержательных» и «богатых» научных построений, которые неизбежно изобилуют внутренними противоречиями! Подобная апология эклектического противоречия является выражением ненависти и борьбы против диалектического противоречия, единства противоположностей, дающего ключ к пониманию действительности.

Собственная концепция Струве представляет замечательный пример эклектической софистики, получившей свое выражение в трактовке экономических категорий капитализма.

Определяя различие между диалектикой и софистикой, Гегель связывает его с пониманием или непониманием единства противоположностей. Рассуждение, — говорит Гегель, — делающее и отстаивающее ложное предположение об абсолютной раздельности бытия и небытия, должно быть названо не диалектикой, а софистикой. Ибо софистика есть рассуждение из необоснованного предположения, принимаемого без критики и необдуманно, ''диалектикой же мы называем высшее движение разума, в котором такие попросту разделенные видимости, сами собою, через то, что они суть, переходят одно в другое, и предложение снимается''»<ref>''Гегель'', Наука логики, т. I, стр. 47.</ref>.

Мышление Струве представляет лучший пример софистики, которую он обнаруживает в «критике» закона стоимости. Струве упрекает Маркса в понимании ценности, как внутренней основы или закона цены. «Закон ценности» становится idee fixe политической экономии. И универсалистический («реалистически») мотив мышления выступает в этой области всего ярче у того писателя, у которого он сочетается с наибольшей широтой общей философской концепции экономической науки, у Маркса. Этот мотив соединяется у него с невыработанным в деталях, но тем более цельным материалистическим миросозерцанием»<ref>''Струве'', Хозяйство и цена, т. I, стр. 25.</ref>. Струве правильно отмечает связь между экономикой и философией Маркса, отмечает ''материалистическое'' содержание марксовой экономики. Благодаря такому содержанию марксова экономика различает между сущностью и явлением, открывая подлинные законы капитализма. Последовательный же эмпиризм, являющийся «философией» Струве, не приемлет такого различия, направленный на изгнание из науки закономерности. Ленин в таком изгнании законов из науки видел ''протаскивание законов религии''.

Гегель называл сущность истиной бытия, считал целью познания нахождение этой сущности, которую эмпирическая философия совершенно игнорирует. «Так как познание хочет познать истину того, что такое бытие в себе и для себя, то познание не останавливается на непосредственном и его определениях, но проникает через них в предположении, что за этим бытием есть еще нечто иное, чем самое бытие, что эта основа составляет истину бытия. Это познание есть познание опосредствованное, так как оно не находится непосредственно при сущности и в сущности, но начинает с другого, с бытия и должно пройти предварительный путь, путь выхода из бытия или, правильнее, вхождения в оное. Лишь поскольку знания углубляются из непосредственного бытия во внутрь, лишь через это опосредование находит оно свою сущность»<ref>''Гегель'', Наука логики, т. I, кн. 2, стр. 1.</ref>. Истинное знание не заключается в непосредственном знании, но предполагает предварительное теоретическое углубление, через посредство непосредственного во внутреннюю связь, что только может привести к истине. Против такого предварительного пути, против ''теоретического'' мышления, которое углубляется в действительность, охватывает ее ''противоречивую'' сущность, восстает последовательный эмпиризм, девиз которого гласит: дело не в противоречиях, а в полноте. Что же говорит последовательный эмпиризм о логике противоречий и ее роли в учении Маркса? Суждения Струве по этому вопросу весьма любопытно, иллюстрируя степень извращений, допускаемых эмпирической интерпретацией. «Не в диалектике, которую Маркс усвоил себе чисто-внешним образом и которая представлялась ему и до сих пор представляется его верным последователям какой-то логикой эволюционного принципа, — связующим звеном между материалистом Марксом и идеалистом Гегелем, а именно, в той власти, которую имел над обоими мыслителями реалистический мотив. Не диалектический метод заимствовал в действительности Маркс у Гегеля, а логический реализм в его подлинно онтологическом истолковании и расширении. Обеим им, — и Гегелю, и Марксу, — был поэтому глубоко чужд дух эмпиризма, для которого «реализм» есть яд»<ref>''Струве'', Хозяйство и цена, стр. XXVI.</ref>.

Совершенно верно, что Гегелю и Марксу был глубоко чужд дух эмпиризма, вульгарный подход к действительности. Гегель и Маркс в одинаковой степени боролись против формы мышления, направленной на затемнение истинного понимания вещей. Гегель поэтому издевался над философской бессознательностью эмпиризма, который занимается бессознательно метафизикой. «Последовательное проведение эмпиризма, поскольку он ограничивается со стороны содержания конечным, отрицает вообще сверхчувственное или, по крайней мере, познание и определенность последнего и оставляет за мышлением лишь абстракции, формальную всеобщность и тождество. Основная ошибка научного эмпиризма состоит в том, что он пользуется метафизическими категориями: материя, сила, одно, многое, всеобщность, бесконечность и т. д. и, руководясь такими категориями, умозаключает дальше, исходя как из предпосылки, из форм умозаключения и при этом не знает, что он сам содержит в себе метафизику, сам занимается ею; он таким образом пользуется лишь указанными категориями совершенно некритично и бессознательно»<ref>''Гегель'', Энциклопедия, стр. 80.</ref>. Можно сказать, что диалектическая логика Гегеля служила подлинным, связующим звеном между великим идеалистом и великим материалистом. Диалектическая логика, в качестве такого связующего звена, не представлялась Марксу логикой эволюционного принципа, логикой вульгарного эволюционизма, а рассматривалась в качестве единственно правильной ''логики развития'', понимаемого не как увеличение или уменьшение, но как единство противоположностей и раздвоение единого. Перевод этой логики на ''материалистические'' рельсы дал Марксу возможность раскрыть законы капитализма, которые были непостижимы для домарксовой экономики. Экономические законы капитализма в свете новой логики оказались ''историческими и переходящими'' законами определенной общественно-экономической формации, обреченной к перехождению и исчезновению: «Для нас так называемые экономические законы не являются вечными законами природы, но законами историческими, возникающими и исчезающими, а кодекс современной политической экономии, поскольку экономисты составили его объективно правильно, является лишь сводкой законов и условий, при которых современное буржуазное общество только и может существовать. Словом, это есть отвлеченное выражение — резюме, сводка условий производства и общения буржуазного общества»<ref>Письма Маркса и Энгельса.</ref>. Исторические, переходящие законы капитализма Маркс открыл благодаря применению диалектической логики, которая есть отражение исторического процесса в его существенной форме. Струве же считает, что Марксом применен к политической экономии «логический реализм» Гегеля, т. е. применен его идеализм, что, конечно, является кричащим абсурдом. Струве подобный вздор нужен в целях изобличения Маркса в схоластицизме, ради которого апологет способен на всякую софистику. «Столь прославленный так называемый «объективизм» Маркса есть не что иное, как применение к специальной науке политической экономии логически онтологического реализма Гегеля и — я пойду дальше — схоластиков»<ref>''Струве'', Хозяйство и цена, ч. I, стр. 26.</ref>. Таким образом, Струве видит в идеализме связующее звено между Марксом и Гегелем, понимая под «логически-онтологическим реализмом» гипостазирование общих понятий; обладающих единственно реальностью.

Относительно «реалистического» мотива, фигурирующего для Струве в качестве связующего звена между Марксом и Гегелем, приходится сказать, что он ничего общего не имеет с подлинным материалистическим реализмом, который является выражением материальной действительности. Исполненный неудержимого стремление превратить Маркса в схоласта, Струве невероятно путает в своих рассуждениях относительно диалектики.

Логика Гегеля в пределах идеализма полна реалистического содержания, так как выводит свои категории действительности, давая поразительный пример исторической логики, категории которой являются моментами познания действительности. Возьмем категорию становления, представляющую исходный методологический пункт гегелевской логики. Указанная категория могла быть Гегелем позаимствована только из действительности, которая является процессом возникновения и исчезновения. Формальная логика оторвана от действительности, не знает поэтому становления, которая является исходной категорией гегелевской логики. Ленин в своей интерпретации гегелевской логики имел все основания сказать, что Гегелем угадана идея универсального движения до ее применения Марксом. Можно сказать, что Гегель на идеалистической основе делал первые подступы к материализму в области логики и методологии, ибо не ограничивался простым перечислением логических категорий, а раскрывал внутреннюю связь последних, поскольку она выражает связи действительности.

Струве считает, что философия Гегеля, подобно философским системам Платона и Фомы Аквинского, в одинаковой степени оставляет без рассмотрения природу и происхождение понятий, которые принимаются указанными системами некритически. Словом, «некритический реализм», выражающийся в догматическом принятии унаследованных форм мышления, приписывается Струве одинаково Гегелю и догегелевскому идеализму. Можно сказать, что указанные Струве недостатки представляют сплошной вымысел, выражая степень научной совести апологета, «критический эмпиризм» которого по существу оказывается полнейшим извращением фактов. Несомненно, что Гегель был подлинным зачинателем теории познания и систематического исследования природы разума, специфических внутренних связей человеческого мышления. «Не критический реалист» Гегель впервые с огромной решительностью выдвинул положение, что известное еще не является вследствие этого познанным, что имеющиеся логические категории подлежат строгому критическому исследованию, благодаря которому они только и могут стать познанными, ибо вследствие наибольшей известности обычные логические категории лишены всякого научного значения и нуждаются поэтому в максимальной степени критического рассмотрения. «Жизнь приводит уже ''употреблению'' категорий, они лишаются почета быть рассматриваемыми для себя, понижаясь до того, чтобы в духовном обороте живого содержания, в создании и обмене относящихся к нему представлений ''служит'', отчасти, как ''сокращения'' посредством обобщения, ибо какое бесконечное множество частностей внешнего существования и деятельности объемлют собой представления: сражение, война, народ или море, животное и т. п.; как и представления — бог или любовь и т. п., сокращенно сосредоточиваются в ''простоту'' таких представлений бесконечное множество представлений, деятельностей, состояний и т. д.; отчасти для ближайшего определения и нахождения ''предметных отношений'', при чем, однако, содержание и цель, правильность и истина присоединяющегося сюда мышления — сами совершенно зависят от того, что дано, и мысленным определениям для себя не приписывается никакой определяющей содержание деятельности. Такое употребление категорий, которое в прежнее время называлось естественной логикой, бессознательно, и если научная рефлексия указывает им назначение служить средством для духа, то тем самым мышление вообще обращается в нечто подчиненное другим духовным определениям»<ref>''Гегель'', Наука логики, т. I, стр. XIX.</ref>.

Гноселогия Канта дает в лучшем случае ''перечисление'' известных форм мышления, но не идет дальше такого перечисления, когда Гегель подверг критическому испытанию эти формы, дал развернутую систему диалектической логики, чьи категории вытекают одна из другой с имманентной необходимостью, обнаруживая свою внутреннюю связь. Гегель действительно преодолел даже на идеалистической основе внешний утилитарный характер прежней логики, поднялся над бессознательной стихийностью последней, доказал деятельность и движение мышления в его специфических формах.

Струве же причисляет Гегеля к некритическим реалистам, исходящим из смутных понятий, принимаемых за высшую реальность. «Опасность некритического реализма в теории познания заключается именно в том, что смутное «наиобщее» принимается без надлежащей обработки за наивысшую реальность»<ref>''Струве'', Хозяйство и цена, стр. IX.</ref>. Струве, конечно, «реалист», но «критический» и «имманентный», опирающийся на психологическое содержание субъекта и отбрасывающий всякое транссубъективное, т. е. материальное, содержание. Отбрасывая подобное содержание, Струве оказался идеалистом худшего свойства, Гегелю идеализм не помешал развенчать грубейший эмпиризм, не понимающий связи общего и особенного. Диалектическая увязка общего и особенного составляет одно из достижений гегелевской логики в понимании конкретного понятия. «Последовательный эмпиризм» не приемлет именно таких общих понятий, включающих также особенное и единичное, не приемлет понятия класса, которое в учении Маркса полно огромного революционного содержания. Понятие класса является одним из основных понятий марксовой исторической концепции, которая усматривает в классовой борьбе движущую пружину истории. Класс и классовая борьба поэтому же неприемлемы для апологета, который, отрицая реальность общего, породит логическую базу под отрицание класса. «Одно — реализм, как чисто-гносеологическое построение, опирающееся на имманентную теорию познания, другое — реализм, сочетающийся с материализмом, или, точнее, с материалистической метафизикой и с соответствующей чисто-трансцендентной теорией познания. Допуская, что «общее» в суждениях, представлениях, понятиях есть «общее» в вещах, т. е. есть нечто реальное, мы тем более обязываемая подвергать «общее» в суждениях и понятиях тщательной проверке путем сравнивания и дифференцирования, ибо в таком случае «общие» понятия имеют не только вспомогательное или символическое значение, а призваны выражать действительность»<ref>Там же.</ref>. Струве в качестве последовательного эмпирика выступает против всеобщего, признавая только единичное. Отрыв общего от отдельного и представление его в виде схоластической универсалии служит Струве исходным пунктом «критики» марксовой теории и методологической основой его собственной, направленной на упразднение общего в единичном и изгнание закономерностей из науки.

Гегель находил, что без общего нет единичного, что в единстве общего и единичного заключается конкретность понятия, что исчезновение общего ведет к исчезновению всего разнообразия, которое связуется и скрепляется общей основой. Гегель находит, что если бы от неделимого отняли его общую основу, снабженную присущим ему многообразием, исчезло бы само неделимое. Всякая софистика, питающая отвращение к общему, объективному и закономерному, находит свою теоретическую опору в вульгарном эмпиризме, который за частным не видит общего, отбрасывает внутреннюю закономерность, т. е. существенное отношение в разнообразии явлений.

Гегель правильно подчеркивал объективность общего в отдельном и особенном, исчезающих вместе с исчезновением общего. Ленин поэтому в своем толковании гегелевского понимания абстрактного подчеркивает превосходство этого понимания над всякой ходячей и обыденной логикой. «Отрицать объективность понятий, — говорит Ленин, — объективность общего в отдельном и в особом — невозможно»<ref>Ленинский сборник IX, стр. 197.</ref>.

Исходя из отрицания реальности общего, Струве критикует марксов закон стоимости, который он «опровергает» наглядными софистическими рассуждениями. Струве направляет свою критику против марксова понимания стоимости, как ''закона'' цены, противопоставляя этому пониманию психологическую трактовку ценности, как субъективного состояния, вырастающего из актов оценки. «Цена с этой точки зрения вытекает, конечно, из субъективной ценности, но самая ценность понимаемся не как объективная норма, а как субъективное состояние»<ref>''П. Струве'', Хозяйство и цена, стр. XXII.</ref>. Оторвав общее от частного, сущность от явления, признав за первыми лишь метафизические фикции, Струве допускает научность только психологической теории ценности, которая рассматривает ценность, как психологическое состояние. Субъективизм против объективизма, психологический эмпиризм против диалектического материализма! Субстанциональность, закономерность, объективность выбрасываются из познания экономических явлений, которые признаются только видимостью. «Разрушительные» операции Струве в отношении объективных логических категорий, как схоластических универсалий, однако, прекращают свое действие, когда такие универсалии соответствуют ''его'' психологической установке. Универсалии, например, эмпирио-критической философии признаются Струве реальными и научно-пригодными. «Принцип «экономии», или «наименьшей траты сил», получивший название хозяйственного или экономического принципа, был выдвинут впервые при рассмотрении «хозяйства» или точнее «хозяйствования», но по существу этот принцип имеет, конечно, универсальное значение, т. е. приложим ко всякой человеческой деятельности. Им хозяйствование определяется формально-психологически… Подчинение хозяйствования принципу наименьшей траты предполагает количественное сравнение или измерение как актов, так и результатов хозяйствования. Вне возможности подобного измерения не может быть рационального хозяйства»<ref>Там же, стр. 4.</ref>. Принцип наименьшей траты сил, несмотря на его универсальность, некритически принимается Струве, ибо его формальная сущность широко способствует субъективизации и психологизации действительности, упразднению ее закономерности. Механический характер этого принципа, ограничивающего познание количественным сравнением и измерением, чрезвычайно удобен для лишения экономических категорий всякой внутренней противоречивости, неразрывно связанной с качественным характером данной действительности.

Принцип экономии мышления признается Струве подлинно универсальным принципом объяснения мира, невзирая на его универсальность. Струве обосновывает примат этого принципа возможностью при его посредстве рассматривать хозяйственные явления чисто-количественно, отвлекаясь от качественной природы последних. Формализм и механицизм, вытекающий из этого принципа служит для Струве лучшим основанием провозглашения его теоретической «истинности».

«Последовательный эмпиризм» Струве вполне гармонирует с механическим миропониманием, которое центр тяжести переносит на ''числовые'' определения. Струве ''по видимости'' выражает отрицательное отношение к механическому пониманию экономических явлений. Но бывает иногда такое «отрицание», сквозь которое проглядывает с особой четкостью приверженность к отрицаемому. Последнее подтверждается следующим положением Струве: «Дело совсем не в том, — говорит Струве, — является ли «механический» подход к экономическим явлениям логически мыслимым, а в том, соответствует ли он природе самого явления, т. е. являются ли предпосылки математического рассуждения, отвечающими существу экономических явлений. На это я отвечаю решительным отрицанием. В экономике какие-то подлежащие определению в каждом отдельном случае «индивиды» должны быть сосчитаны, сведены в разряды и категории, т. е. именно трактуемы как индивидуально весьма различные единицы, объединяемые лишь «по признакам» в некие статистически обозреваемые совокупности. Вне такой статистической обработки мы имеем в экономике только либо построение общих понятий, выливающихся в форму дефиниций, либо не приуроченное ни к каким числовым статистическим характеристикам описание конкретных явлений данного места и времени при помощи же данных общих понятий. Числить и мерить плодотворно в экономии можно только статистически, и это — как это ни странно — вытекает именно из основного понимания новейшей математической экономии о всесторонней взаимозависимости экономических явлений»<ref>''П. Струве'', Научная картина экономического мира и понятие «равновесия», «Экономический Вестник» 1923 г., № 1, стр. 17.</ref>. Резюмируя свои рассуждения, Струве приходит к заключению, что «точное познание» в экономике возможно только либо в форме статистической разработки, либо в форме фактического описания неисчислимых статистически феноменов и сторон»<ref>Там же.</ref>.

Критикуя механический подход в политической экономии, Струве ''целиком'' стоит на механической точке зрения, ограничивая «точное познание» статистическими разработками, не выходящими за пределы числовых измерений. Струвистская точка зрения наглядно демонстрирует ''теоретический нигилизм'', который неизбежно следует из механического способа мышления. Марксу Струве приписывает, конечно, механический подход, называя трудовую теорию ценности «особым учением о субстанциональном равновесии цен», но уклоняется от всякого обоснования такого толкования, которое невозможно даже для завзятого софиста. Приписав марксову учению механический подход, Струве считает, что на основе такой методологии трудовая теория стоимости ведет к отрицанию предпринимательской прибыли, представляющему также выход из экономической теории равновесия Вальраса. «В состоянии общего экономического равновесия, — гласит этот вывод, — определяемого равновесием цен и равновесием издержек производства, не существует предпринимательской прибыли, как таковой». Подобный вывод мало вяжется с теорией прибавочной стоимости, вскрывающей подлинный источник капиталистической прибыли, как формы прибавочной стоимости, т. е. эксплуатации труда рабочего. Однако Струве находит, что трудовая теория ценности не делает такого вывода только благодаря внешнему прибавлению к концепции равновесия — точки зрения капиталистической эксплуатации. «Этого вывода трудовая теория ценности… не делает лишь в силу того, что с посылкой или концепцией равновесия она сочетает посылку или концепцию имманентной, по крайней мере к капиталистическому строю, эксплуатации трудящихся — нетрудящимися»<ref>Там же, стр. 23.</ref>. Совершенно естественно, что концепция равновесия, ведущая к подобным благотворным результатам, может быть только приветствуема апологетом, что Струве и делает, утверждая, что теории равновесия, увязанной с последовательным эмпиризмом, суждено открывать в политической экономии новые пути и перспективы. Сочетание же выражается в сведении понятия равновесия к понятию баланса, который и образует, согласно Струве, незыблемый стержень экономической науки.

«Классическое понятие равновесия приводится тут к более скромному (но родственному) понятию баланса, осмысливание и эмпирическое использование которого, однако, указывают политической экономии новые пути и новые достижения»<ref>Там же, стр. 26.</ref>. Последнее утверждение Струве вполне совпадает с другим его механическим положением, согласно которому «именно этот признак — естественного измерения и таковой же измеримости — сообщает хозяйствованию определяющий смысл»<ref>''П. Струве'', Основные понятия экономической науки, «Экономический Вестник».</ref>. Число в наиболее грубом применении является для Струве единственной категорией, делающей возможной экономическую науку, ибо число в последовательно-эмпирической трактовке есть именно орудие смазывания объективных закономерностей и своеобразных форм изучаемой действительности.

Психологический эмпиризм Струве спокойно уживается с механическими миропониманиями, которые в одинаковой степени эклектичны.

Струве принимает ценность, как субъективно психологическое состояние, но отвергает в качестве закона цен. Наука, однако, нераздельна от понимания закономерностей действительности, Маркс превратил политическую экономию в науку, когда сделал ее выражением законов капиталистического общества в его возникновении, движении и гибели. Выступая против законов действительности — в угоду ее внешней и поверхностной видимости, Струве отказывается признавать даже традиционный эмпиризм, который сохраняет хоть некоторую приверженность к закономерности. Струве поэтому также отвергает традиционный эмпиризм за оперирование законом, которое во всех видах означает некритическое мышление, «которое всегда имеет тенденцию прикреплять идею закономерности к чему-то субстанциональному, подставлять под закон субстанцию». Отсюда Струве заключает, что, поскольку теория Маркса дает понимание ''законов'' цены, она даже не нуждается в опровержении, ибо всякое раскрытие закономерности является уже метафизикой, которая не заслуживает опровержения. Последовательный эмпиризм допускает научность только эмпирического явления цены, допускает только воспроизводство явления, как оно внешне воспринимается, но считает метафизикой всякую попытку дальнейшего углубления за пределы такой представляемости. Поэтому Струве считает излишней всякую критическую работу, направленную на опровержение экономической теории Маркса, которая исходит из различия между сущностью и явлениями. «Эта теория, во-первых, вне всякого сомнения, есть не что иное, как непрерывная погоня за вещным ядром, за субстанцией эмпирического явления «цена»; в то же время и во-вторых, есть погоня за «uniwersalie» цены в духе логического реализма. Таким образом, в понятии объективной ценности, которое создал Маркс, перекрещиваются метафизический мотив и мотив реалистический в логически-онтологическом смысле. Для того, кто понял это, критическая работа над теорией трудовой стоимости доведена до конца. Никакого опровержения этой теории уже не нужно, ибо вышеуказанное понимание ее заключает в себе не просто «отвержение» данного материального решения проблемы, но и обнаруживает научную недопустимость самой постановки проблемы. Ценность одинакова и как субстанция, и как «uniwersalie» цены есть понятие, бесполезное для познания эмпирических фактов образования цены; она означает не более, не менее, как метафизическую гипотезу, которая не может иметь никакого применения в науке»<ref>Там же, стр. XXX.</ref>.

Маркс показал, что цена не есть нечто самостоятельное и независимое, а денежное выражение стоимости, показал, что превращение ценности в цену есть процесс, посредством которого стоимости товаров обозначаются, как количества одинакового общественного труда. Подобное взаимоотношение стоимости и цены не удовлетворяет критического эмпирика, который именно настаивает на самостоятельности цены, поскольку в таком понимании она представляет эмпирический феномен, вполне совпадающий с вульгарным пониманием действительности.

Эмпирическая метафизика, отвергая противоречивое движение действительности, признает только ее поверхностную сторону объектом науки. Meтодология Струве есть методология видимости, соответственно которой должно протекать познание.

Струве считает единственно научной форму непосредственного мышления, которую он выдвигает в противовес мышлению Маркса. Интересна оценка, данная Гегелем, форме непосредственного мышления, которая также приемлема для диалектического материализма. «Так как эта форма, — «говорит Гегель, — как всецело абстрактная, безразлична ко всякому ''содержанию'' и именно поэтому восприимчива ко всякому содержанию, то она может одинаково санкционировать как идолопоклонническое и не моральное содержание, так и ему противоположное. Лишь усмотрение того, что подобное содержание несостоятельно и опосредствовано некиим другим, — низводит его до его конечности и неистинности»<ref>''Гегель'', Энциклопедия, стр. 127.</ref>. Опираясь на эту форму ''неистинного'' мышления, Струве считает излишним опровергать марксову экономическую теорию, которая развивается и развертывается через преодоление всякого рода вульгарный и метафизических форм политической экономии. Характерный способ опровержения Маркса! Можно сказать, что точка зрения Струве действительно не нуждается в опровержении, ибо всякое научное ''мышление'' начинается с ''отыскания'' закономерностей познаваемого явления, когда мышление Струве начинается с отрицания закономерности. Уподобление же закономерностей схоластическим универсалиям представляет доведенный до абсурда эмпиризм, последовательный теоретический нигилизм.

Отрицание закономерности вырождается в грубую фальсификацию действительности, которая заменяется всякого рода моральными фикциями, призванными заполнять брешь опустошенной действительности. Струве, упразднивший действительное содержание стоимости, объявил ее ''должным''. Отрицание закономерности всегда неизбежно сопровождается моральными и теологическими фикциями, которые замещают изгнанную закономерность. Ленин так именно истолковывает струвистское бегство от закона в мир моральных догм. «Если цена есть меновое отношение, то неизбежно понять разницу между единичным меновым отношением и постоянным, между случайным и массовым, между моментальным и охватывающим длительные промежутки времени. Раз это так, — а это несомненно так, — мы столь же неизбежно поднимаемся от случайного и единичного к устойчивому и массовому, от цены к стоимости. Попытки Струве объявить стоимость должным, сблизить с этикой или учением канонистов и т. п., падает как карточный домик. Называя эмпиризмом признание стоимости за фантом и метафизикой стремление («идущее от Аристотеля к Марксу», стр. 194) — надо еще добавить: через всю классическую, политическую экономию. Найдя закон и образование цен. Струве повторяет прием новейших философских реакционеров, которые метафизикой считают материализм естествознания вообще, а эмпиризм объявляют ступенькой к религии. Изгнание законов науки есть на деле протаскивание законов религии. Напрасно воображает Струве, будто его хитрости могут объяснить что-нибудь на счет этого простого и несомненного факта»<ref>''Ленин'', Собр. соч., т. XII, ч. 2, стр. 391.</ref>. Теория стоимости Маркса есть результат глубочайшего проникновения в сущность капиталистического общества, представляет восхождение через абстрактное к конкретному, воспроизводящее всю конкретную полноту действительности.

Эмпирическому мышлению Струве характерно игнорирование закономерности, совпадающее с игнорированием самого мышления, направленного на усвоение таких законов. Теория стоимости есть для Струве фантом, ибо она является абстрактной теорией, которая в свете эмпиризма является фикцией. Стоимость есть фантом, ибо фантомом является всякий закон, постигнутый на основе изучения действительности.

Классовая, подоплека мышления Струве, подоплека апологетики, — толкает по пути видимости, отвлекающему от существенных противоречий действительности.

Единство ценности и цены называемся Струве метафизикой, которой он противопоставляет эмпирическую реальность эмпирического ценообразования. «Всего яснее противоположение метафизической идеи ценности, как сущности и закона цены, эмпирической идее цены и ценности, как реального факта, сопутствуемого идеей своей нормы в двояком смысле: нормы этической и нормы типа, можно формулировать, противопоставляя два следующих тезиса:

I. Во-первых, тезис метафизический, формально идущий еще от Аристотеля и материально кульминирующий в учении Маркса, гласит так: блага обмениваются и могут обмениваться потому, что в них есть нечто общее. Эта общая субстанция и есть ценность. Обмен возможен благодаря тому, что есть в товарах такая общая субстанция, благодаря некоему равенству, которое предсуществует обмену.

<ol start="2" style="list-style-type: upper-roman;">
<li>Тезис эмпирический гласит так: равенство между товарами или благами создается в самом процессе обмена, и только в нем. Никакой общей субстанции и никакого равенства, предшествующего обмену, нет и быть не может. Совершенно ясно, что с этой точки зрения ценность вовсе не управляет ценами. Образованию цен предшествуют в конечном счете только психические процессы оценки. Ценность же образуется из цен»<ref><p>''П. Струве'', Хозяйство и цена, стр. 91.</p></ref>.</li></ol>

Эмпирический тезис Струве гласит, что ценность не рождается в процессе товарного производства, а возникает из обмена, рождается из психических процессов оценки, гласит, что товар и благо совпадают, лишены всяких различий.

Основная иллюзия теории предельной полезности состоит в стремлении понять законы капиталистического общества субъективно, посредством анализа обмена, как частного акта. Иллюзии струвистской концепции превосходят психологический иллюзионизм указанной теории, так «как Струве не только не хочет нападать на какие-либо закономерности, но считает самый закон иллюзией. Обмен представляет форму трудовой связи людей в обществе товаропроизводителей, представляет обратную сторону процесса производства товаров. Отождествляя товар и благо, Струве представляет обмен, как вечную категорию, коренящуюся в человеческой психике. Гильфердинг отчасти разделяет подобную нелепость, когда приписывает организованному обществу также определенную форму обмена. «При товарном производстве в основе обмена лежит объективно общественный момент, определяющий меновые пропорции: общественно-необходимое время, воплощенное в общественных и обмениваемых предметах. В коммунистических обществах в основе обмена лежит только субъективное приравнивание, определяемое одинаково направленной волей»<ref>''Р. Гильфердинг'', Финансовый капитал, стр. 5.</ref>. Называя обмен в коммунистическом обществе случайным, Гильфердинг, однако, раздвигает пределы его исторической правомерности, обнаруживая в этом свою оппортунистическую природу. Увековечение обмена есть увековечение классов, так как индивидуальный обмен связан с антагонизмом классов. Эмпирический тезис Струве, устраняющий и выбрасывающий производственную субстанцию обмена, превращает обмен в вечную форму общественной связи людей, увековечивает классовый антагонизм.

Эволюция ''научной'' экономической мысли действительно направляется по пути нахождения субстанции. Маркс отмечал гениальность Аристотеля, который в товарообмене открывал отношения равенства, но лишен был возможности установить его субстанцию, в виду условий эпохи рабовладельчества, мешавших такому установлению. Классики уже нащупывали эту субстанцию, но, благодаря своему буржуазному кругозору, не смогли понять ее исторического и переходящего характера. Метафизический метод мышления помешал классикам правильно охватить проблемы капитализма, которые при наличии такой методологии не могли быть разрешены. Но классики не были вульгаризаторами действительности, ибо пытались при посредстве своей метафизической логики все же проникать во внутреннюю структуру, капитализма, словом, стремились к научному пониманию действительности. Относительно критического эмпиризма Струве ничего подобного нельзя сказать, ибо он является полнейшим извращением действительности бегством от ее закономерностей. Эмпирический тезис, гласящий, что обмен выражается в психологических актах оценки, которые дают разрешение проблемы обмена, не выдерживает никакой научной критики, представляя облеченную в этический наряд апологию капиталистической видимости.

Отрыв цены от стоимости, объявление стоимости фантомом, означает выхолащивание всякого содержания из общественной формы труда, жонглирование психологическими иллюзиями, которые выступают на место такого содержания.

Чувствуя, что упразднение категорий стоимости вырождается в психологический иллюзионизм, Струве пытается спасти положение путем введения ''суррогатов'' стоимости. Роль такого суррогата должна выполнить так называемая ''нормативная'' ценность. Выдвигая эту нормативную ценность, Струве преследует две задачи: избежать психологического иллюзионизма и устранить идею закономерности. Нормативная ценность означает эмпирическое, психологическое понятие ценности, которое не выходит за пределы единичных оценок, ибо не определяет цены, а является продуктом цен, которыми она определяется. Подобный суррогат действительно устраняет закономерность, но совершенно не устраняет психологического иллюзионизма и субъективизма, которые резче выделяются.

Суррогат, выдвигаемый Струве, представляет одну из модификаций субъективной теории ценности, почему всякие разговоры Струве относительно его «оригинальной» теории остаются совершенно необоснованными. Струве полагает, что, придав моральную окраску своей идее цены-ценности, он может спасти этот суррогат от научного бесплодия и придать ему видимость оригинальности. Мысль Струве сводится к положению, что ценность, не имеющая объективного содержания, коренится в психических актах оценки, следовательно, сводится к некоторой духовной субстанции. Нужно сказать, что подобная идея представляет повторение идей субъективной школы в политической экономии, где она только проводится более последовательно и четко. Менгер, один из представителей субъективной школы, прямо сводит ценности к суждению: «Итак, — говорит Менгер, — ценность не есть нечто присущее благам, не свойство их, но также и не самостоятельная и сама по себе существующая вещь. Ценность — это суждение, которое хозяйствующие люди имеют о значении находящихся в их распоряжении благ, для поддержания жизни и благосостояния, а потому вне мира сознания не существует»<ref>''Менгер'', Основание политической экономии, стр. 85.</ref>. Эмпирический тезис Струве мало отличается от приведенного положения Менгера, которое только высказано гораздо более четко и ясно. Не выдерживает поэтому никакой критики чванливое заявление Струве относительно собственных путей, критических и эмпирических в одно и то же время, отличных от пути субъективной теории.

Что же Струве говорит относительно так называемой нормативной ценности? Каковы ее особенности, которые делают ее оригинальной? «Можно, правда, сказать, что ценность, как норма, указует на ценность, как закон, т. е. на ту ценность в «объективном» смысле, тайну которой всегда искала политическая экономия. Но ценность есть норма цены вовсе не в том смысле, что она есть «закон» цены». Мы уже указывали на то, что рядом (с такой ценностью, которая, как норма, предшествует реальным ценам и их при случае можно так или иначе определять, рядом с этакой нормативной ценностью «может быть также ценность, которая, как норма, вырастает из реальных цен, за ними следует или ими определяется, т. е. может быть ценность типическая. Поскольку ценность понималась, как закон цены (в научном смысле закона), поскольку ей по отношению к цене приписывали известный примат. Но если понять ценность, как норму, такой примат над ценой ей вовсе не может быть приписываем. Эмпирическое, психологическое и эмпиричмоки-социологическое понимание ценности, как нормы цены, ставит ее так сказать в один ряд с ценой, и историческое соотношение между нормой и фактом представляется гири таком понимании чистейшей question facti, требующей для своего решения в каждом случае специального исследования<ref>Там же, стр. 99.</ref>.

Эмпирическое понимание ценности не признает никакой сущности цены, допуская только психологические нормы, ценности, которые ничего объективного не выражают. Выдвигая вместо закона цен норму, Струве заявляет, что ценность в таком понимании не представляет примата цены, но всецело сводится к последней, называя такое сведение эмпирико-психологическим пониманием ценности.

Экономические категории марксовой экономики не просто объективны, но диалектичны, т. е. выражают данный объект в его историческом своеобразии и специфической сущности. Характерным для категории цены является ее адекватность капиталистическому способу производства, который своеобразно преломляется в этой категории, выражающей проявление закона посредством его нарушения. «При одинаковых условиях производства или при постоянной производительной силе труда для производства квартера пшеницы требуется то же самое количество общественного рабочего времени, как и прежде. Это обстоятельство не зависит ни от воли производителя пшеницы, ни от других владельцев товаров. Величина стоимости товара выражает, следовательно, необходимое присущее в процессе его образования отношение к общественному рабочему времени. С превращением величины ценности в цену, это необходимое отношение является в виду менового отношения товара к другому товару. Но эта форма может выражать как величину стоимости товара, так и ''случайное отношение'', в каком он определяется в данных обстоятельствах. Возможность количественного несовпадения цены с величиной стоимости или уклонение цены от величины стоимости существует в самой форме цены, это вовсе не составляет недостатка этой формы, но, наоборот, делает ее формой, вполне соответствующей тому способу производства, в котором правило может обнаруживаться только как слепо действующий закон, при совершенном отсутствии правильности<ref>''К. Маркс'', Капитал, т. I, стр. 50.</ref>. Цена представляет специфический феномен капитализма, выражение присущих ему противоречий, которые нашли гениальное раскрытие в марксовом экономическом учении.

Марксова экономика представляет применение материалистической диалектики к производственным отношениям капитализма, что составляет ее подлинную оригинальность. Против логики противоречий и обрушивается Струве, всячески уверяя, что противоречие невозможно в действительности. Струве категорически отрицает возможность реального противоречия, старается ''уверить'', что всякое противоречие и всякое отрицание имеет только субъективный характер, является продуктом волевого творчества.

Струве выступает против ''диалектического'' понимания противоречий в целях обоснования ''фиктивности'' социализма, связывая свое отношение к диалектике с прямой установкой апологетики. «Противоположение прежде всего есть логический акт, а не реальное отношение. Логическое отрицание, лежащее в основе всякой противоположности может воплощаться в жизнь, становиться явлением действительности лишь постольку, поскольку его вводит в жизнь воля людей, поскольку оно выступает как изъявление или провозглашение воли, каковое всегда есть в то же время и чисто-мысленная, логическая операция… Только воля, сосредоточиваясь на одном каком-нибудь моменте, делает его существенным признаком всего явления, его выразителем, и тем самым отношение между наличностью и отсутствием этого признака возводится в ранг «противоположности» между двумя типами явления<ref>''Струве'', Хозяйство и цена, стр. 118.</ref>. Волюнтаристическая метафизика в данных суждениях утверждает невозможность реального противоречия, создаваемого только волей путем выделения одного признака и противопоставления его другому, в виде противоположности. «Последовательный эмпиризм» утверждает одну непосредственную сторону действительности, превращает ее в лишенную противоречий видимость, охраняя от разрушительных действий сущности, обрекающей видимость исчезновению. «Таков вообще процесс действительности. Она есть вообще не только непосредственно сущее, но, как существенное бытие, она есть снятие своей собственной непосредственности, благодаря этому она опосредствует себя самой собой»<ref>''Гегель'', Энциклопедия, стр. 246.</ref>.

Отрицая реальное противоречие, Струве логическому отрицанию придает субъективный характер, лишая его всякого объективного смысла. Струве допускает логические отрицания только для воли, поскольку они появляются в юридических актах. «Но бесконечно-многообразная и в целом ничьей воле не подчиняющаяся социальная жизнь никогда не развивается путем логических отрицаний»<ref>Хозяйство и цена, стр. 118–119.</ref>. Струве не беспокоится насчет обоснования своих положений, которое заменяется пустым уверением. Струве пытается оправдать эти уверения ссылкой на специальную философскую природу этих проблем, которые его не касаются. Однако философские логические проблемы не только индифферентны к решению конкретных научных проблем, но определяют в качестве определенной методологической установки теоретический путь этих наук. Обнаруживая изрядную долю теоретической беспомощности, Струве ухитряется связать логику противоречий с леностью логической мысли. Логику противоречий Струве связывает с неосмотрительным теоретизированием, считает ее продуктом теоретической неосмотрительности, которую призван преодолеть последовательный эмпиризм. «Неосмотрительное теоретизирование, — говорит Струве, — которое ищет всегда наиболее заостренных результатов, и, с другой стороны, известная леность логической мысли имеет тенденцию возводить различия реального мира в логические противоположности. Между тем в реальной действительности, конечно, гораздо больше различий, чем противоположностей»<ref>Там же, стр. 119.</ref>. Струве допускает в реальном мире только различия, но ужасается противоречий, которые он отвергает, как продукт неосмотрительного мышления и лености мысли.

Логику внешней видимости, ограниченную непосредственным бытием, Струве выдвигает против логики сущности, которая в экономическом учении Маркса преломляется в мышлении ''законов'' производства и обмена. Отмечая такое направление марксовой теории, Струве связывает его с материализмом, свидетельствует, что психологическая и идеалистическая эклектика в любой области явлений ограничена только видимостью. «Говоря о теории трудовой ценности, как наиболее характерном и наиболее последовательном образце теории объективной ценности, как явления, лежащего в основе цены, мы тоже отметили, что возникновение этого построения восходит и к чисто-теоретическому мотиву. Подставляя на место феномена цены или цен (величин или знаний, многообразно и тем самым многозначно определяемых) — некоторую ее подлинную основу, однозначно определяемую ценность, — думает создать постоянную теорию, дойдя до устойчивой экономической сути или сущности явлений. Тут познавательный мотив, упирающийся о действительность, приводил и приводит к материально-метафизическому построению»<ref>Там же, стр. 418.</ref>.

Совершенно бесспорно, что теоретическое познание, которое ставит себе целью проникновение в сущность явлений, имеет дело не с психологическими переживаниями, а опирается на законы материальной действительности. Мышление Маркса, изучающее противоречия в самой сущности вещи, является вследствие этого материалистическим, ибо подлинной основой диалектики учение о законах мышлений является ''материализм''.

Но познавательный мотив марксова мышления восходит к диалектическому материализму, который далеко не совпадает с метафизическим или механистическим материализмом. Представление Струве о материализме Маркса крайне примитивно и вполне гармонирует с его эмпиризмом, который в понимании этого материализма оказывается также поверхностным и вульгарным.

Эмпирическая метафизика видит истинное в непосредственном, пребывающем на поверхности, которая не нуждается в теоретическом мышлении, ибо вполне укладываются в представлении и восприятии, как низших формах мышления. Эмпиризм потому является врагом теоретического мышления, мышления законов действительности. Скольжение по поверхности, воспроизводство видимости явления является определенной формой притупления существенных противоречий действительности, почему логические основы эмпиризма являются также основами ''апологетики'', превращающей единство противоречий в безразличное и гармоническое тождество.

Противоречие, согласно материалистической диалектики, разрешается в процессе прохождения и превращения, который выражается во взаимных переходах одного явления в свою противоположность. Движение противоречия является движением в сторону его разрешения. Логика же Струве, направленная на увековечение капитализма, отрицает реальность диалектических противоречий, допускает противоречия, которые увековечивают капитализм, противоречие без движения. Неразрешимое противоречие кладется Струве в основу исторического процесса, как вечного дуализма естественного и стихийного, который по существу является апологетическим увековечиванием капиталистических антагонизмов, возведенных в естественный закон». Исходя из такой «логики», Струве подвергает «критике» марксову экономическую концепцию, которая рассматривает антагонизм капиталистического общества ''исторически'', как противоречия в процессе движения, разрешение которых совпадает с разрушением и крахом капиталистической системы.

«Логика» Струве в свое время встретила оценку со стороны Н. Бухарина. Нельзя, однако, сказать, что указанная оценка вскрыла основу этой логики. Бухарин указывает в своем возражении, что в учении Маркса применена «общественная точка зрения». По-видимому, Бухарин видит в этой точке зрения методологическую суть марксова учения, что неверно. «Вот именно: если не обработать ''заранее'' Маркса под Фому, тогда можно увидеть в теории гениального экономиста не схоластическую болтовню, а «правомерное применение» общественной точки зрения, т. е. познание причинных связей между различными общественными процессами. Видеть же за образными (?) выражениями Маркса метафизические сущности, значит абсолютно не понимать духа марксизма, за словом не понятия»<ref>''Бухарин'', Атака, стр. 81.</ref>. Что Струве абсолютно не понимает духа марксизма, не подлежит сомнению. Но совпадает ли «общественная точка зрения» с материалистической диалектикой? Конечно, нет. Бухарин в известной мере соглашается с точкой зрения Струве, который также видит в учении Маркса сплетение общественной и механически-физиологической точек зрения. Попытку же Бухарина оправдать Маркса перед «критиком» ссылкой на образные выражения нужно признать неудачной. Маркс действительно исходит из ''сущности'' явления, которую вульгарные эмпирики считают метафизикой. Маркс, исследуя сущность явления, дает образец материалистического применения логики Гегеля, поднимающейся недосягаемо над всякого рода субъективистами и эмпириками. «Философы более мелкие спорят о том, — говорит Ленин, — сущность или непосредственно данное взять за основу (Кант, Юм, все махисты). Гегель вместо или ставит и, объясняя конкретное содержание этого и»<ref>Ленинский сборник IX.</ref>. Единство сущности, явления представляет не образ, а выражение диалектического мышления Маркса, совершенно недоступного софистам и апологетам, рьяным представителем которых является Струве.

Критикуя струвистскую интерпретацию марксова понимания взаимоотношения стоимости и цены, Бухарин опять-таки становится на механистическую точку зрения, почему смыкается с Струве. Струве называет закон стоимости фантомом, считает средневековой схоластикой положение Маркса, согласно которому эмпирические цены управляются законом стоимости. «Защищая» Маркса от такого обвинения со стороны Струве, Бухарин уверяет последнего, что стоимость для Маркса ''не'' есть закон цен. «Цены у Маркса никакого бытия от ценности не заимствуют и не могут заимствовать; самое выражение Струве в приложении к Марксу просто бесмысленно; у Маркса ценность есть абстракция, объясняющая цены. В ''исследовании'' он исходит от «рыночных цен» через «производственные цены» к «ценности»; в ''изложении'' он идет от ценности через «производственные цены» к «реальным ценам». Ясно, что цена может заимствовать свое бытие у ценности так же мало, как, скажем, совершенно конкретный г. Струве во всей его индивидуальности может заимствовать свое струвистское бытие от «человека вообще»<ref>''Бухарин'', Атака, стр. 79.</ref>. Выходит следовательно, согласно Бухарину, что стоимость у Маркса есть только логическая абстракция, а не реально историческая сущность ценообразования, не закон цен. Бухарин таким превращением стоимости в голую логическую абстракцию, лишенную всякого конкретного исторического содержания, наглядно демонстрирует метафизический отрыв логического от исторического, которым насквозь проникнута вся струвистская теория. Стоимость не только объясняет цены, но представляет конкретно-исторический субстрат цен. Непонимание этого со стороны Струве Ленин называет издевательством над наукой. «Цена есть проявление закона стоимости. Стоимость есть закон цен, т. е. обобщенное выражение явления цены. О независимости здесь говорить можно для издевательства над наукой, которая во всех областях знания показывает нам проявление основных законов в кажущемся хаосе явлений… В области естественных наук человека, который сказал бы, что законы явлений естественного мира — фантом, посадили бы в дом сумасшедших или просто осмеяли. В области наук экономических человека, щеголяющего так именно… в голом состоянии… охотно назначат профессором, ибо он действительно вполне пригоден для отупления буржуазных сынков»<ref>''Ленин'', Собр. соч., т. XVII, стр. 273.</ref>. Ленин таким образом не только не отрицает, что цены у Маркса получают свое бытие от стоимости, представляют проявление закона стоимости, но выходит отрицание такой взаимозависимости издевательством над наукой, возможным только при замене науки поповщиной и мракобесием. Бухаринская «защита» Маркса есть защита посредством такого орудия, которое в лице механического мышления само является лучшим орудием апологетики и формализма. Совершенно естественно, что подобная защита представляет по существу извращение подлинных позиций Маркса и идейную капитуляцию перед Струве, позиция которого также механистична и метафизична.