Редактирование: Бессонов С. Слова и дела И. Рубина (раздел)

== 1. Определение предмета политической экономии у И. Рубина ==

Рубинская «школа» совсем не случайно проявляет большие способности по части словесной интерпретации чужих мыслей. Она имеет в этом отношении незаурядного учителя. Рубин клянется, например, что он является хранителем марксистских традиций в вопросе о предмете политической экономии. Маркс, Энгельс, Ленин и другие марксисты, по мнению Рубина, глядят в этом вопросе буквально с «каждой страницы»<ref>Любимое выражение Рубина по поводу своих работ. Оказывается, почти все его мысли изложены им «на каждой странице» «Очерков».</ref> рубинских произведений. Напротив, Бессонов и Кон, по мнению Рубина, порывают с марксистскими традициями и хотят определить политическую экономию иначе, чем это делали Маркс и Ленин.

Посмотрим, насколько соответствует заявление Рубина действительности.

Не подлежит сомнению, что у Рубина имеются правильные определения предмета политической экономии. Это я признавал и в своем первом диспуте с Рубиным в Институте красной профессуры в конце 1927 г. и в своей статье против Рубина в «Проблемах экономики»<ref>№ 1 за 1929 г.</ref> и в своем докладе на дискуссии в Институте красной профессуры в 1929 г. Было бы странно, если бы этих правильных определений у Рубина не было. При всей беззаботности «рубиноидов» по части теоретических позиций трудно все же представить себе, чтобы их вождем и учителем мог оказаться человек со сплошь неправильными определениями. Напротив, только потому Рубин и может импонировать своим ученикам, что он очень умело пользуется правильными определениями для маскировки и прикрытия своих неправильных определений.

Я считаю правильным определение, сформулированное Рубиным на 10—11 странице «Очерков»<ref>В дальнейшем все цитаты приводятся по 3-му изданию «Очерков по теории стоимости» И. Рубина, М. 1928 г.</ref>, где он говорит, что политическая экономия изучает «производственные отношения людей в капиталистическом обществе, процесс их изменения в зависимости от изменения производительных сил и нарастание противоречий между ними, выражающееся между прочим в кризисах». Несмотря на то, что в этом определении недостаточно подчеркнут момент неизбежной гибели капиталистических отношений<ref>В отличие от определений Ленина, где этот момент подчеркнут с особой энергией и силой.</ref>, оно все же может быть принято как действительно марксистское определение. Здесь с необходимой ясностью подчеркнуты три важных момента, действительно характеризующих марксистскую установку при изучении экономических явлений, а именно: 1) изучение ''производственных отношений'', 2) в процессе их развития ''в зависимости от изменения производительных сил'' и 3) нарастание ''противоречия между производительными силами и производственными отношениями''.

Замечательно, что ''нигде в другом месте Рубин не повторяет этого своего определения полностью''. Во всех остальных местах он дает его с серьезными купюрами. Раньше всего подвергается изъятию ''последняя'' часть этого определения, та, в которой говорится о «нарастании ''противоречий'' между производительными силами и производственными отношениями» как ''предмете политической экономии''. ''Нигде, ни на одной странице своих работ<ref>Не говоря уже о пресловутой «каждой странице».</ref>, ни раньше, ни позже Рубин не говорит об этой важной части своего определения''.

Разумеется, умолчание о противоречиях между производительными силами и производственными отношениями ''в самом определении'' политической экономии, столь характерное для всех страниц Рубина, кроме 11 страницы третьего издания «Очерков», совсем не случайно и стоит в тесной связи с основными ошибками Рубина, как это мы надеемся показать в дальнейшем. На той же странице «Очерков» и в целом ряде других мест Рубин дает уже другое определение, существенно отличающееся от первого. Это новое определение гласит: «теоретическая политическая экономия имеет предметом своего изучения свойственные капиталистическому хозяйству производственные отношения людей в их ''взаимодействии с производительными силами''».

Это определение отличается от первого в следующих отношениях:

1) Нарастание противоречий между производительными силами и производственными отношениями ''выпало вовсе'' из предмета политической экономии.

2) Изучение процесса ''изменения'' производственных отношений сменилось изучением просто производственных отношений, неизвестно в каком состоянии — статическом или динамическом.

3) Зависимость изменения производственных отношений от развития производительных сил сменилась ''взаимодействием'' производственных отношений с производительными силами.

Нельзя не признать серьезного ухудшения этой второй формулировки Рубина по сравнению с первой. Из первой формулировки выпала ''прежде всего'' та ее часть, которая характеризовала политическую экономию как боевую, ''революционную'' науку, изучающую «''нарастание противоречий между производительными силами и производственными отношениями''». Из нее выпала далее та ее часть, которая характеризовала ''динамический'' характер нашей науки, изучение явлений в процессе их ''развития и изменения''. Упоминание о развитии вообще выпало из определения науки. Наконец исчезла та часть определения, которая выражала ''материалистический характер'' политической экономии, а именно ''зависимость'' производственных отношений от развития производительных сил. Замена слова «''зависимость''» словом «''взаимодействие''» — бесспорно неудачная замена, потому что всякий читатель, мало-мальски знакомый с работами Энгельса, Плеханова и Ленина, знает, как жестоко издевались основоположники научного социализма вад словом «взаимодействие», которое часто используется идеалистами для затушевывания и замазывания бесспорного примата производительных сил над производственными отношениями, ни в какой мере не устраняющего, конечно, обратного влияния производственных отношений на производительные силы,

Итак, второе определение представляет из себя по сравнении с первым ''выхолощенное'' определение. В нем исчезли все те черты, которые определяли политическую экономию как ''революционную, динамическую и материалистическую'' ''науку''. Последняя выступает теперь лишенной всех тех особенностей, которые по самому определению отличали ее от буржуазной политической экономии. Под вторым определением Рубина подпишется любой умный ''буржуа'', потому что это определение можно в сущности повернуть ''куда угодно''. А между тем именно этим выхолощенным определением Рубин только и пользуется в дальнейшем во всех тех случаях, когда ему нужно показать, что он не против марксистских традиций.

Однако даже в этом убогом, ''выхолощенном'' виде определение политической экономии, по-видимому, кажется Рубину чересчур материалистическим и революционным. Производительные силы все же еще фигурируют здесь в определении предмета политический экономии, правда, не в качестве основы для развития производственных отношений и не в качестве содержания последних, но все же как момент «взаимодействия». Слово «''взаимодействие''» как-никак обязывает исследователя к тому, чтобы изучать, с ''одной стороны'', воздействие производительных сил на производственные отношения, с ''другой стороны'', воздействие производственных отношений на производительные силы. Следовательно, хочет этого или не хочет исследователь, он обязывается уже ''самим определением'' непрерывно оперировать производительными силами как элементом взаимодействия с производственными отношениями.

Между тем Рубину кажется, что политическая экономим, как таковая, не имеет и не должна иметь отношения к производительным силам. Он повторяет об этом в целом ряде мест, считая этот пункт ''центральным'' пунктом своего понимания. Поэтому в целом ряде мест «Очерков», а также в своих статьях<ref>См., например, «Под знаменем марксизма», № 3 за 1929 г., стр. 81—82, 86, 87.</ref> Рубин нередко употребляет ''третье'' определение предмета политической экономии, изучающей на этот раз просто «производственные отношения в капиталистическом обществе». При всей популярности данного определения, являющегося чрезвычайно распространенным в нашей школьной среде, не подлежит все же сомнению, что это определение в ''настоящих условиях'' является ''совершенно недостаточным''. Мы пользовались этим определением в течение целого ряда лет и не испытывали от этого ни малейших неудобств именно потому, что у нас не было ''споров'' по вопросу о взаимоотношениях между производственными отношениями и производительными силами. Пользуясь этим лапидарным определением, мы молчаливо предполагали, что мы изучаем производственные отношения капиталистического общества, во-первых, в их ''развитии'', во-вторых, в их ''зависимости'' от изменения производительных сил и, в-третьих, в их ''противоречии'' с производительными силами.

Однако после того как Рубин, при поддержке своей «школы», объявил производительные силы не имеющими никакого отношения к предмету политической экономии, мы естественно вправе предполагать, что Рубин применяет это определение ''совсем не в том смысле, в каком его всегда употребляли марксисты''. В то время как для марксистов это определение было лишь ''сокращенным'' способом выражения другого ''более полного определения'', в устах Рубина оно представляет из себя не что иное, как ''этап дальнейшего выхолащивания''. В этом третьем определении Рубина производительные силы ''выпадают вовсе'' из предмета политической экономии. Если в первом определении производительные силы были ''основой'' для развития производственных отношений, если во втором определении они находились в каком-то ''взаимодействии'' с производственными отношениями, то в этом третьем определении их ''нет вовсе'', они исчезли, они ''не существуют'' более для исследователя.

Но даже и этот этап выхолащивания представляется Рубину недостаточным. Дело в том, что ''производственные'' отношения капиталистического общества отличаются от всех других отношений естественно тем, что они относятся к ''производству''<ref>Ленинское противопоставление «производства» «общественным отношениям по производству», на которое так часто ссылаются рубинцы, исходит, как мы увидим ниже, из совершенно иных оснований и во имя совершенно иных целей.</ref>. Однако производство (хотя бы и общественно оформленное), по Рубину, это мало подходящий объект для политической экономии. Политическая экономия, по Рубину, изучает ''не'' общественно оформленное производство, а только одну его социальную ''форму''. «Политическая экономия, — пишет он в «Очерках», — изучает ''социальные формы'' процесса производства в отличие от его материально-технической стороны»<ref>''Рубин'', Очерки, стр. 51.</ref>. Поэтому на 48 странице «Очерков» Рубин дает ''четвертое'' определение политической экономии, где предметом ее изучения оказываются даже и не производственные отношения капиталистического общества, а лишь их ''внешнее вещное'' обнаружение на рынке. «Марксова система, — пишет здесь Рубин, — изучает ряд усложняющихся «экономических форм» вещей или «определенностей формы» (Formbestimmtheiten), ''соответствующих'' ряду усложняющихся производственных отношений людей»<ref>''Рубин'', Очерки, стр. 48.</ref>.

Нетрудно заметить, что это четвертое определение Рубина представляет из себя продукт дальнейшего выхолащивания предшествующих определений. Здесь не только отсутствуют производительные силы, здесь сами производственные отношения ''выкидываются'' за борт политической экономии, и единственным предметом последней оказываются «социальные формы» ''вещей'', соответствующие не изучаемому нами будто бы ряду производственных отношений людей -

Здесь нет надобности доказывать, что марксова система никогда, конечно, не ставила своей задачей изучение «социальных форм ''вещей''». Этот оборот мысли, как мы показали в другом месте<ref>См. «Проблемы экономики», № 2 за 1929 г. Статья «Против выхолащивания марксизма».</ref>, представляет из себя чистейшее измышление Рубина и величайшую клевету на марксизм. Маркс никогда не ставил перед собой задачу изучения «''социальных форм вещей''». Он говорил, как известно, о ''вещной форме проявления'' производственных отношений как о специфической особенности товарно-капиталистической ''формы производства''. Именно эта последняя, т. е. ''форма производства'', а отнюдь не «социальные формы вещей», была подлинным предметом исследования Маркса<ref>Кстати нельзя не отметить той поразительной слепоты, с которой ученики Рубина механически следуют за своим учителем. Так, например, ближайший ученик Рубина т. Б. Борилин, считающий себя марксистом и диалектиком, без всякого смущения пишет в сборнике «Против механистических тенденций в политической экономии»: «Общепринятым в марксистской среде является представление о том, что категории суть «социальные формы» вещей (стр. 202). Чтобы показать, насколько «общепринято» это рубинское определение, приведем подлинное определение Маркса: «Экономические категории, — писал Маркс, — суть теоретическое выражение исторических производственных отношений, отвечающих известной ступени материального производства» («Нищета философии», стр. 27). Ленин всегда и во всех случаях присоединяется к этому определению Маркса. Мало того, как бы специально имея в виду «рубиноидов» Ленин писал: «Да что же такое, спрашивается, эти «экономические категории, как не ''научная формулировка'' условий хозяйства и жизни населения, и притом не «населения» вообще, а определенных групп населения, занимающих определенное место в данном строе общественного хозяйства?» (т. II, стр. 82). Как смогут, с точки зрения своего определения, объяснить Рубин и Борилин следующее место из Ленина, где он пишет: «Важнейшей «категорией» капитализма являются, конечно, классы буржуазии и пролетариата» (т. I, стр. 348). Спрашивается, «социальной формой» какой вещи является „категория” пролетариата или „категория” буржуазии? Тов. Борилину следовало бы подумать, в какое болото тащит его слепая преданность учителю.</ref>.

Маркс писал в предисловии к первому тому «Капитала»: «''Предметом моего исследования в настоящей работе является капиталистический способ производства и отвечающие ему отношения производства и обмена''»<ref>«Капитал», т. I, стр. XVI.</ref>. И далее: «''конечной целью этой работы является раскрытие закона экономического развития современного общества''»<ref>Там же, стр. XVIII.</ref>.

Как мы видим, Маркс был как небо от земли далек от тех задач, которые навязывает ему Рубин. Но для Рубина нет другого выхода Он ''должен'' извращать Маркса, ибо иначе он не в состоянии будет протащить свою антимарксистскую точку зрения. Эта специфическая рубинская точка зрения заключается в том, что политическая экономия изучает не просто производственные отношения людей, а лишь те из них, которые имеют отношение к ''обмену'' и к ''вещному'' характеру их проявления, или, как выражается Рубин, к «''социальным'' формам вещей».

<blockquote>«Из числа производственных отношений людей, — пишет Рубин, — Маркс выделяет особую группу, характеризующую современное товарно-капиталистическое хозяйство, а именно — ''производственные отношения обмена между товаровладельцами'' (и вырастающие на этой почве (?) «классовые» производственные отношения между капиталистами и рабочими, капиталистами и землевладельцами). Именно этот тип производственных отношений людей, возникающий на известной ступени развития материальных производительных сил, и составляет объект политической экономии»<ref>''Рубин'', Современные экономисты на Западе, М. 1927 г., стр. 188—189.</ref>.
</blockquote>
Итак, отношения ''обмена'' — вот что, по мнению Рубина, составляет объект политической экономии. Отсюда один шаг до таких определений нашей науки, которые абсолютно ничем не отличаются от определений буржуазных экономистов.

И Рубин не боится присоединиться к подобным определениям. На 100 странице «Очерков» он пишет: «Это отношение (отношении обмена. ''С. Б.'') есть основное, ибо только оно и создает ''объект изучения политической экономии — народное хозяйство'', как известное, хотя и относительное единство»<ref>''Рубин'', Очерки, стр. 100.</ref>.

Читатель естественно хочет узнать, кому из основоположников пролетарской экономической теории принадлежит это ''пятое'' по счету определение Рубина: Марксу, Энгельсу, Ленину?

Однако нет надобности разъяснять, что это определение принадлежит в действительности не Марксу, не Энгельсу и не Ленину, а целиком списано Рубиным из трудов бесчисленных Рошеров, Книссов, Шмоллеров и других буржуазных экономистов. Итак, круг определения Рубина, наконец, замкнут, и Рубин добрался до вожделенного конца, а именно подменил Маркса буржуазными филистерами.

На протяжении каких-нибудь 100 страниц Рубин дал ''пять разных'' определений политической экономии. С каждым новым определением все более и более исчезали революционные и материалистические черты нашей науки, и из науки о противоречиях и гибели капиталистического строя она незаметно превращалась в бесплодную профессорскую канитель о «народном хозяйстве» вообще.

С каждым новым определением все более и более бледнело лицо Маркса, и из-под него чем дальше, тем явственнее выступало лицо буржуазных ученых, являющихся, во главе со Струве, тайными вдохновителями нашего «комментатора» Маркса.

Спрашивается теперь, чьи собственно говоря ''традиции'' представляет собою в вопросе о предмете политической экономии И. Рубин — Маркса или буржуазной экономической науки?