Редактирование: Атлас З. Новейший психологизм в политической экономии (раздел)

== I. Методологические основы теории Лифманна ==

[# 124] Лифманн дает следующую характеристику объекта, сущности и метода экономической науки.

Не из философии и априорного мышления должен быть выведен объект экономической науки, но из опыта. То, что нам дает экономический опыт, и должно стать объектом экономической науки. Опыт же дает нам представление о хозяйствовании, как ''психическом процессе'': поэтому и объект познания науки должен быть идентичным этому представлению, взятому из опыта. «Хозяйственные действия» (Wirtschaftliche Handlungen) суть те, которые вытекают из чисто психического процесса хозяйственных соображений; «хозяйственные отношения» (Beziehungen) и «хозяйственные организации» (Einrichtungen) возникают из хозяйственных действий, т. е. в конечном счете из хозяйственных соображений (Erwagungen). В этих моментах уже и даны основные элементы объекта экономической науки, которую Лифманн называет «''учением о хозяйственных действиях и отношениях людей и вытекающих из них хозяйственных организациях''» (т. I, стр. 115).

Касаясь проблемы сущности экономической науки, Лифманн отмечает, что нет особой «социально-экономической теории» в противоположность «индивидуалистической» теории. Правильная индивидуалистическая экономическая теория объясняет все явления менового оборота; широко распространенное мнение, что экономическая теория должна объяснить все социальные феномены, как, например, образование классов, покоится на ''смешении науки о хозяйстве с наукой об обществе''. Определяя задачи экономической теории, Лифманн говорит: «Я понимаю под теорией систематическое объяснение имеющегося у науки объекта опыта из правильно понятого принципа идентичности» (том I, стр. 183). Приведенное выше определение объекта экономической науки по Лифманну, как нам кажется, говорит о том, что законы политической экономии приложимы ''ко всем эпохам'', где имеются хозяйственные действия и хозяйственные связи людей. Однако Лифманн указывает дальше (стр. 202—211), что хозяйственные соображения и отношения неразрывно связаны с ''формой этих'' последних, причем единственной и универсальной формой экономических связей для Лифманна является ''меновой оборот''. ''Поэтому большинство положений экономической теории с его точки зрения имеют силу только для той эпохи'', ''в которой меновой оборот организован частными стремлениями к доходу''.

''Лифманн не мыслит иной формы хозяйственных связей и организаций помимо менового оборота'', ''регулируемого частными стремлениями к доходу''. В гипотетическом социалистическом хозяйстве не будет, замечает Лифманн, никакого обмена: «хозяйствует» одно государство (?).

Касаясь «социальных» и «частных» законов, Лифманн подчеркивает, что в экономике нет этой противоположности, что закон, управляющий отдельным хозяйством, вместе с тем регулирует и весь, как он выражается, «механизм менового хозяйства». То, что для отдельного хозяйства составляет всеобщий принцип, направление деятельности, для менового оборота является только [# 125] ''тенденцией'', которая определяется этим всеобщим индивидуальным принципом.

Р. Лифманн вполне разделяет менгеровские приемы абстракции и поэтому неизбежно должен разделить и все вытекающие из них ошибки, поскольку методология австрийцев, хотя и исходит по виду из эмпирики, но в действительности пропитана ''схоластикой и метафизикой'', ''ибо диалектика'', ''как прием исследования'', исключается из экономической методологии как Менгером, так и Бем-Баверком и Лифманном. Поэтому, хотя и Бем-Баверк, и Джевонс, и Менгер, и Лифманн исходят из конкретного субъекта со всей гаммой его психических переживаний, но они берут этого субъекта в ''абстракции'' изолированного бытия, игнорируя диалектическую связь ''единичного'' и ''социального'', не понимая, что ''субъект уже есть проявление объекта'', ''что он отражает в своей практике социальные законы'', ''что он во всех своих действиях подчинен стихийному распорядку этого обезличенного социального единства''.

Если у вульгарных экономистов первой половины XIX века (Кэри, Бастиа и пр.), по выражению Маркса, «фикция без фантазии», то у австрийцев мы уже имеем ''законченную фантазию'', поскольку они ''игнорируют диалектическую связь элементов в единой системе и строят абстракции на основе чистейшей фантазии'' — ''анализе элемента'' (''индивида''), ''взятого вне связи его со всей системой''. Может ли поэтому рассчитывать хотя бы на самый жалкий научный успех теория, которая для познания действительности исходит из анализа ''несуществующего'' в своей конкретности элемента, являющегося плодом явной фантазии? Совершенно очевидно, что, исходя из такого типа абстракции и пользуясь обычными приемами логики, можно развернуть цепь силлогизмов и построить ряд более сложных абстракций, которые ''будут нас не приближать'', ''но удалять от реального мира''. Обратно: эта теория лишь в той мере может приближаться к отображению действительности, в какой она откажется от своей исходной точки (психики индивида) и обратиться к анализу конкретного сочетании элементов в сложном переплете социально-экономического единства.

Так именно и поступает ''Роберт Лифманн'': в этом направлении он делает большой шаг вперед по сравнению с австрийцами, которые, установив мнимый закон субъективной ценности для изолированного хозяйства, существующего только в голове и на бумаге, развертывая свою систему, по существу не вышли из рамок своей фикции. Они пытались все экономические явления объяснить на основе закона субъективной ценности, а ''поскольку такового вообще не существует'', постольку и все производные категории оказались висящими в воздухе, только формально логически связанными с этой «простейшей фантазией». Эта «''элементарная фантазия''», называемая «основным экономическим законом», ''представляет из себя Рубикон'', ''который отделяет теорию австрийской школы от конкретной экономической практики''. Деньги — вот тот простейший эмпирический факт сугубо социального характера, который никакими формально логическими опе[# 126]рациями субъективно не может быть выведен и обоснован. И поскольку австрийцы исходят из анализа ''фиктивного безденежного хозяйства'', постольку вся их теория лежит вне эмпирической действительности, постольку они не могут понять специфических социально-экономических законов и их ''преломления в психике индивидуального хозяйства''. Они пытаются натурализовать и субъективировать объективные социальные феномены, они пытаются насиловать жизнь своей теорией, приспособить факты к вымышленной теории, но не теорию к фактам.

Буржуазная экономическая мысль подняла форменный бунт как против критических упражнений Роберта Лифманна, так и против его положительной системы. Ведь он объявлял схоластикой, формальным догматизмом и глубочайшим заблуждением не только теории классиков и Маркса, но и все построения теории предельной полезности, и даже «социально-органические» конструкции Штольцмана, Диля и пр. Буржуазные критики ополчились против этого дерзкого человека с «неслыханным самомнением», который не только не понял, но и не в состоянии понять своих предшественников (Оппенгеймер), который абсолютно ничего не внес положительного в теорию (все критики), но только извратил теорию предельной полезности (Аммон), который построил свою теорию на плагиате у других авторов (Цвидинек) и т. д. и т. д.

Мы думаем, что нападки Лифманна на господствующие теории имеют более глубокие основания. Лифманн не мог не придти в результате своих исследований конкретной экономической действительности к выводу о несостоятельности теории предельной полезности; австрийская теория не могла не находиться в кричащем противоречии со всеми теми фактами, с которыми Лифманну-эмпирику приходилось сталкиваться при изучении организации современного капиталистического хозяйства. ''Не Лифманн'', ''как кабинетный ученый'', ''а сама жизнь'', ''сама буржуазная действительность в его лице восстала против произвольных теоретических построений теории предельной полезности''. Фигура Лифманна-критика объективно, исторически неизбежно должна была вырасти на фоне обанкротившейся буржуазной экономической науки.

На Лифманна выпала задача огромной важности: ''примирить теорию с действительностью и вместе с тем не лишить политической экономии насквозь пронизывающего ее апологетического содержания''.

В этом и заключается весь внутренний смысл Лифманновской теории, и в этом, и только в этом, ее историческая миссия. Показать, в какой мере удалось Лифманну выполнить эту миссию — и составляет одну из основных задач настоящего очерка.

Лифманн старается прочно держаться за ''субъективизм и психологизм именно потому'', ''что'', ''как откровенно признается сам автор'', ''только этот метод и дает возможность'' элиминировать из чистой науки совершенно чуждые ей политические моменты.

Лифманн-ученый (соединивший в себе и эмпирика и апологета) принимает принципиальное содержание методологии австрийской школы в качестве отправного пункта и строит свою сис[# 127]тему, разрушая в основных вопросах все схоластико-метафизические построения австрийцев. Лифманн, как эмпирик, знает, что не может быть никакой субъективной ценности в качестве регулятора «менохозяйственного механизма», что предположения о данном запасе благ и конструкция изолированного безденежного хозяйства есть чистейшая фикция, которая у практика может вызвать одно лишь недоумение. Вся система Лифманна построена на выяснении конкретной связи и проявления различных экономических элементов в той социальной форме, которая объективно нам дана — денежной. Что же касается выяснения ''причинной зависимости'' элементов и сведения их к первичному простейшему элементу, то эту задачу Лифманн выполняет своей теорией «экономического поведения» и «экономического равенства предельных доходов», как предельного равенства индивидуальных психических переживаний. Таким образом, мы имеем в его системе, во-первых, ''описание'' экономических феноменов в конкретной форме их проявления — здесь Лифманн выполняет «прагматическую» задачу приближения теории к практике. Во-вторых, Лифманн дает и ''объяснение'' явлений, правда, весьма далекое от научного объяснения, но зато дающее возможность красить в апологетические тона все экономические феномены. Совершенно естественно, что именно ''социальная форма экономических явлений'', объяснение которой и составляет центральный пункт экономической теории, у Лифманна не может и не должно найти никакого объяснения, но рассматривается, как данная и притом ''наиболее совершенная'' социально-техническая форма проявления индивидуальных хозяйственных действий. Лифманн совершенно не скрывает, что здесь он выступает в качестве предвзятого апологета, считая данную форму социально-экономической связи людей единственной логически мыслимой формой человеческого общения.

''Идеализм в философии'' — ''это и есть психологизм в экономике''. И поэтому лифманновскую систему можно характеризовать также как ''последовательно идеалистическую'', в противоположность последовательно-материалистическому принципу Маркса и ''последовательному идеализму австрийской школы''. Последовательный идеализм (который вытекает из его субъективизма) приводит Лифманна к тому, что у него, даже и при конкретных описаниях взаимозависимости элементов, действительность, правильно описанная по форме своего движения, оказывается подобно гегелевской системе «перевернутой на голову». В этих случаях идеализм, как принцип, вмешивается в диалектическую абстракцию, как метод анализа, и искажает действительную картину.

К субъективизму и идеализму присоединяется ''потребительская точка зрения'' в качестве исходного принципа системы Лифманна.

У Лифманна на первый взгляд нельзя констатировать чисто ''потребительской'' теории, как, например, у австрийцев, но нельзя констатировать и чисто ''производственной'' точки зрения. Он и здесь является дуалистом, причем этот дуализм выдвигается Лифманном в качестве основного закона.

Хозяйственное действие выражается в противопоставлении издержек («трудовой» или «производственный» принцип) и полезности (потребительский принцип), но синтезирующим оба прин[# 128]ципа является принцип ''выручки'', ''дохода'', как результата указанного противопоставления, который выражает по Лифманну некоторую гамму психических ощущений ''наслаждения'' или ''потребления''. ''Следовательно'', ''исходя из дуализма'' Лифманн все же приходит к ''монистическому потребительскому принципу'': необходимость такого исходного принципа диктуется для Лифманна одновременно обеими задачами которые были поставлены перед ним эволюцией буржуазной экономической мысли и о которых мы выше говорили: во-первых, возврат к экономическому реализму и, во-вторых, сохранение и углубление апологетической окраски теории.

Таким образом ''производственная'' точка зрения оказалась покрытой более широкой и универсальной ''потребительско-психической точкой зрения''. Лифманн остается на той же позиции австрийцев — ''точке зрения примата потребления над производством''.

Сказанным предрешается вопрос об ''индивидуальном'' и ''общем'' в принципиальной методологии Лифманна. Если для австрийцев социальное есть результат взаимодействия индивидуального, или ''сложения'' индивидуальных действий в ''социальный акт'', если социальное или «народно-хозяйственное» для австрийцев все же существует как объект, независимый от индивидуального или частно-хозяйственного, то Лифманн совершает серьезнейшую операцию над «''социальным''» или ''народно-хозяйственным'' без всякого опасения за судьбу оперируемого.

Лифманн ''последовательный'' индивидуалист: он ставит точку над i и заявляет, что не существует никакого особого «народного хозяйства» или «социального явления», поскольку и то и другое не может быть ''прощупано практикой'', но зато вполне реален и действенен ''хозяйствующий субъект с его психическими переживаниями''. Здесь Лифманн прямо протягивает руку П. Струве, его концепции социального нигилизма. И Лифманн по существу приходит к тому, что «раз исключительно субъекту принадлежит единство и закономерность, которые… составляют коррелят объекта, то ясно, что субъект сам творит объект»<ref>Л. Аксельрод. Философские очерки, стр. 102.</ref>. Лифманн не боится сделать подобный вывод, и мы не можем не признать поэтому за ним огромного мужества и теоретической выдержки.

Крайний идеализм (чистый психологизм) вместе с последовательным субъективизмом и эмпиризмом приводит его по существу к ''чистому'' солипсизму, поскольку он вполне серьезно утверждает, что реально достоверно только то, что взято индивидом из ''опыта'' и оставило ''отпечаток в его психике''. Экономический закон вне индивида и его психики — есть чистейшая фикция, выдуманная материалистами-объективистами — такими громкими тирадами неоднократно разражается Лифманн на протяжении всего своего труда.

Наконец, последний вопрос в кругу принципиально-методологических проблем есть вопрос о статике и динамике исторической и неисторической точек зрения. Лифманн враг статики и настаивает на том, чтобы экономическое исследование было насквозь пропитано динамическим анализом, поскольку, как [# 129] вполне резонно замечает Лифманн, сама экономическая жизнь не статична, но перманентно-динамична. Динамика Лифманна целиком вытекает из его ''эмпиризма'': таким образом и в этой области Лифманн идет дальше австрийцев и приближается к экономическому реализму. Но здесь вновь мы сталкиваемся с присущей всей лифманновской системе антиномией последовательного реализма и строгой апологетики. Он ограничивает динамическую точку зрения рамками данной социальной формы и, допуская непрерывность движения внутри последней, ''категорически отрицает возможность изменения самой социальной формы''. Апологетика преграждает ему путь для последовательно-динамического и исторического анализа. Он вполне «историк», поскольку дело касается эволюции докапиталистических форм или эволюции последовательных ступеней самой капиталистической формы, но он останавливается на последней ступени капиталистического развития — «фондовом капитализме» по его терминологии и торжественно заявляет: дальше идти некуда — это и есть идеальная форма хозяйственной организации! Но поскольку Лифманн применяет историческое и динамическое исследование хотя бы в рамках капиталистической формы, постольку Лифманн в теоретическом отношении, — мы должны это еще раз подчеркнуть, — на ''целую голову выше своих субъективно-психологических предшественников''.

На этом мы заканчиваем характеристику принципиально-методологической позиции Роберта Лифманна.

Теоретическая система Роберта Лифманна обнимает все основные проблемы политической экономии. Однако мы не имеем возможности в рамках статьи дать изложение и критический разбор всей лифманновской системы. ''Поэтому мы ограничимся анализом его системы с точки зрения вопроса о методологической приемлемости построения политической экономии'', ''минуя закон ценности''.

Дав методологическую характеристику его теории и став на точку зрения критикуемого автора, мы проанализируем внутреннее содержание общего принципа («хозяйственного действия») и основного закона («равенства предельных доходов»), регулирующих, по мнению Лифманна, менохозяйственную систему.

Однако, поскольку общий принцип и основной закон должны дать также и научное объяснение экономических феноменов, необходимо также проследить применение того и другого на анализе центрального экономического феномена — цены.