Редактирование: Атлас З. Монополистический капитализм и политическая экономия (раздел)

== I. Экономика и экономия ==

Закономерность эволюции политической экономии — это другая сторона закономерности эволюции капиталистического хозяйства. Взаимоотношения экономии (т. е. политической экономии) и экономики сводятся к взаимоотношению «надстройки» и «базиса». Политическая экономия есть наука и, как таковая, составная часть идеологии соответствующей данной классовой психологии. Однако особенность экономии, как элемента идеологии, заключается в том, что объектом ее изучения служит сам «базис» — экономика. Это, так сказать, «базисная надстройка», т. е. надстройка, в которой сравнительно с некоторыми другими областями идеологии более отчетливо представлен «базис» со всеми его противоречиями.

Давая социологическую характеристику тех или иных систем политической экономии, нет надобности заниматься «поисками» экономии, ибо эта последняя перед вами налицо, и сам материал говорит за себя, иллюстрируя связь между теоретическим знанием и экономическим фундаментом, его определяющим. В этом не трудно убедиться, если под углом зрения исторического материализма подойти к любой теоретико-экономической системе.

Так, если у ''Стаффорда'' в его знаменитом диалоге ''дворянина, купца и врача'' совершенно отсутствует ''промышленный капиталист'', то разве уже одно это не говорит отчетливо о том базисе, на котором построена политическая экономия, как идеология того времени?

И если, в качестве яркого образца преимущества промышленности над индивидуальным производством ремесленника или кустаря, ''А. Смит'' берет ''булавочную мануфактуру'', то совершенно ясно, что эта иллюстрация прямо указывает на «базис» данной теории<ref>Исследование В. Познякова на основе более ранних чем «Богатство народов», «Лекций» А. Смита полностью подтвердило этот «мануфактурный уклон» экономических исследований А. Смита (См. ''В. Позняков'', У истоков трудовой теории ценности, — «Под Знаменем Марксизма» № 12 за 1925 г.).</ref>.

И, далее, все тот же материал исследования и иллюстрации накладывает яркую печать и на «Начала политической экономии и податного обложения» ''Д. Рикардо'', поскольку здесь уже целы главы посвящены машинам, и именно противоречия между живым и мертвым трудом (постоянным и повременным (так в оригинале - ''Оцифр''.) капиталом) и законом трудовой ценности поставили перед неразрешимой задачей этого гениального экономиста прошлого века.

Чтобы не забегать вперед, мы не будем приводить соответствующих иллюстраций из новейшей истории политической экономии, но эта последняя, как будет показано ниже, если правильно понять материал ее исследования, дает столь же отчетливое представление о ''тесной'' связи экономики и экономии.

Установленную Марксом связь основных элементов всякой общественной системы ''Г. Плеханов''<ref>«Основные вопросы марксизма», Петроград 1917 г., стр. 96.</ref> выражает в виде следующей широко распространенной схемы:

1) ''Состояние производительных сил''.

2) Обусловленные им ''экономические отношения''.

3) Социально-''политический строй'', выросший на данной экономической «основе».

4) Определяемая частью непосредственно экономикой, а частью всем выросшим на ней социально-политическим строем ''психика общественного человека''.

5) ''Различные идеологии'', отражающие в себе свойства этой психики.

Эта монистическая формула, «насквозь пропитанная материализмом», как говорит Плеханов, не отрицает, конечно, возможности и даже необходимости ''взаимодействия'' между всеми звеньями.

Политическая экономия также не дает только ''фотографии'' бытия, не является ''пассивным фактором'', но в свою очередь оказывает могучее влияние на развитие производительных сил и производственных отношений. Так, например, если появление классической школы политической экономии в Англии было целиком и полностью экономически обусловлено (как это признается не только марксистами, но и всеми солидными исследователями истории политической экономии и английского народного хозяйства), то совершенно очевидно, что, с другой стороны, развитие и популяризация выдвинутого ею принципа «laisser faire, laisser passer» привело к мощному росту производительных сил и обусловило дальнейшую эволюцию политической экономии. ''Кобден'' со своей «Лигой свободной торговли» добился отмены хлебных законов, а вместе с тем и раскрепощения английского промышленного капитализма. Но ''Кобдена'' трудно себе представить без ''Рикардо'', как немецкий протекционизм без ''Листа'' — этого родоначальника старой ''исторической школы''.

Еще ''С. Булгаков'' говорил, что «политическая экономия, как и социальная наука вообще, представляет собой единство ''экономической теории и экономической политики''»<ref>«Философия хозяйства», стр. 291.</ref>, и в этом он был совершенно прав. «Чистой», т. е. не связанной с классовой психологией и интересами, и в этом смысле «абстрактной», политической экономии не существует точно так же, как не существует чистой» философии или «чистого» искусства.

Если «политика», т. е. классовое строение общества, оформленное в определенного типа государственном аппарате, накладывает печать на или иные виды идеологии, то в отношении ''политической'' экономии (и само название «политическая» не случайно укоренилось, несмотря на трансформацию значения этого термина), эта связь науки и «политики» еще более интимна и явственна.

Хотя каждый современный ученый экономист всегда торжественно заявляет о чисто объективных и «абсолютно научных» (т. е. внеполитических) задачах исследования, ''но никогда еще и нигде ни одна экономическая теория не оставалась индифферентной к проблемам классовой экономической политики''. И если даже сам автор не говорит об этой последней, то его теория ''сама говорит за себя''.

Возьмем в качестве иллюстрации богатейшую, количественно и качественно, литературу о сущности денег. ''Кнапп''<ref>«Staatlische Theorie des Geldes», IV Aufl., München u. Leipzig, 1923.</ref>, конечно, ставил себе «чисто» научные цели — вскрыть сущность денег, но ''номинализм'' (точнее ''хартализм''), который он обосновал, является ''основой государственной политики, именно денежной политики'', вокруг которой скрещиваются многообразные классовые и внутриклассовые интересы и антагонизмы. И ''номинализм и металлизм'' являются одновременно и ''теорией и политикой''<ref>Этот тезис вполне доказан ''А. Эйдельнант'' в ее статьях «Предшественники новейшего номинализма» и «Номиналистическая теория денег и монополистические тенденции» в журнале «Социалистическое хозяйство», №3 за 1925 г. и № 4 за 1926 г.</ref>; нет политики денежного обращения, которой бы не была созвучна та или иная денежная теория, и, наоборот, нет денежной теории, которая бы не решала одновременно с «абстрактно» теоретическими и кардинальные вопросы денежной политики, не давала бы для этой последней основного ''руководящего принципa''.

''Рикардо'' был главой Currency School («школа обращения») и одновременно в «Bullion Committee» («Комитет слитков») защищал ''принципы'' денежной политики, вполне соответствующие и вытекающие из ''абстрактно обоснованной им количественной теории''. Его знаменитый памфлет «Высокая цена слитков, как доказательство обесценения банкнот»<ref>''Д. Рикардо''. Экономические памфлеты. Перев. с английского, под редакцией и с предисловием С. Б. Членова. Изд. «Московский рабочий» 1928.</ref> представляет собой яркий образчик ''синтеза'' экономической теории и экономической политики.

Другой пример. Английская промышленная буржуазия (в парламенте — ''виги'') первой половины XIX века, именно базируясь на ''теоретических принципах'' классической школы, вела борьбу с движением в пользу ''фабричного законодательств''а (поскольку это последнее являлось нарушением принципа «laisser faire»), и потребовалось давление целой группы ''ториев'', как лордов Shaftesbury, Fielden’a, Oastler’a и др., чтобы провести через парламент ряд фабричных законов<ref>См. ''B. Hibbins'', The industrial History of England. 25 ed., pp.185,186.</ref>. Эти примеры мы могли бы во много раз умножить…

Установив ''единство экономической теории и экономической политики'', мы хотели бы внести некоторое уточнение в приведенную плехановскую схему. Пять элементов этой последней не следует рассматривать, как «ступеньки», т. е. как последовательную зависимость одного элемента от другого. Производительные силы лежат, конечно, в основе социального единства, но экономическая структура общества, которая непосредственно связана с производительными силами, по-разному связывается с элементами «надстройки».

Нельзя сказать, что общественная психология или идеология ''непосредственно'' соответствуют или отражают политический строй и лишь косвенно (через этот последний) связаны с экономическими основами общества.

''Маркс'' говорит об «экономической структуре общества», как «реальном основании, на котором возвышается правовая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает собой процесс жизни социальной, политической и духовной вообще»<ref>«К критике политической экономии», изд. «Московский Рабочий», М. 1922. стр. 38.</ref> (подчеркнуто нами. — ''З. А.'').

''Здесь нет этой ступенчатости «надстройки»''<ref>Также и у Энгельса нет ступенчатой «надстройки». «Экономическая структура общества, — говорит Энгельс, — образует реальную основу, из которой в последнем счете должна быть объяснена вся надстройка правовых и политических учреждений, ''равно как'' религиозных, философских и иных идей каждого исторического периода» (Анти-Дюринг, Петроград 1918, стр. 24). «Равно как», подчеркнутое нами, говорит именно об отсутствии этой ступенчатости.</ref>. «Определенные формы общественного сознания» соответствуют «экономической структуре общества» ''так же'', как и «политическая надстройка». В отношении к «базису» оба звена, так сказать, ''равноправны'', но, конечно, ''взаимосвязаны'' постольку, поскольку обусловлены одной и той же основой.

Для нас этот корректив необходимо было внести потому, что в случае теории «ступенчатой» связи элементов «надстройки» нельзя правильно понять эволюцию политической экономии, как науки, как идеологии. В этом случае нам нужно было бы противопоставлять друг другу экономическую теорию и экономическую политику и признать ''prius'' последней, в то время как в одних случаях экономическая теория действительно только обосновывает («подпирает») уже сложившуюся систему экономической политики, а в других случаях ею выдвигаются ''новые принципы'' экономической политики, которые в дальнейшем усваиваются практикой господствующего класса или его группировок. Поэтому нельзя ставить вопрос о том, что «ближе» к «базису» — экономическая теория или экономическая политика. Когда первая только «подпирает» последнюю (как было с исторической школой в Германии), то обе они на «одинаковом расстоянии»; когда же экономическая теория выдвигает ''новые принципы'' экономической политики (классическая школа в Англии), то можно только сказать, что налицо противоречие между существующей системой экономической политики и той, которая диктуется в соответствии с линией развития производительных сил экономической теорией. ''Здесь конфликт между развитием производительных сил и экономической политикой'', и этот конфликт разрешается введением новой системы экономической политики, подготовленной уже развитием экономической теории<ref>Государственная надстройка, а следовательно, и осуществляемые ею принципы экономической политики по природе своей консервативны, и нередко еще очень долго новые экономические отношения не в силах освободиться от старых политических рамок. Полемизируя с теорией prius’а политики над экономикой ''Дюринга'', ''Энгельс'' ссылается на Англию и Францию и говорит: «В политическом отношении дворянство было всем, буржуа — ничем; по социальному же положению буржуазия была теперь важнейшим классом в государстве. При таких условиях буржуазия в сфере производства оставалась еще долго втиснутой в феодально-политические формы средневековья» («Анти-Дюринг», Петроград 1923 г., стр. 146).</ref>. Так, американские политики долгие годы держались принципа запрета монополистических соглашений, но экономика в конечном счете оказалась сильнее политики, и экономическая теория, осуждавшая такого рода политику, вполне соответствовала тенденциям экономического развития.

Классическая школа в Англии ''еще при меркантильной системе'' теоретически обосновала принципы свободной торговли, что и завершилось в конце концов торжеством фритредерской экономической политики.

Далее, экономическую политику не следует понимать узко только как ''государственную политику'', как, например, протекционизм или свободную торговлю. Господствующий класс вовсе не обязательно должен проводить свою политику через государство. Он, конечно, во всех случаях пользуется силой своего давления на государственный аппарат, требуя от законодательства определенной линии поведения, но этим не исчерпывается понятие экономической политики.

Так, например, ''картелирование и трестирование'' являются несомненно выражением определенной экономической политики господствующего слоя буржуазии, но эта политика картелирования (политика монополии вообще) осуществляется ''помимо государства'', от которого, как, например, в Америке, крупная промышленно-финансовая буржуазия потребовала лишь ''невмешательства'' в этот процесс, следовательно, возродила принцип «laisser faire», но совершенно в иных условиях и с иными результатами, ибо этот принцип в первой половине XIX века являлся ничем иным, как средством развития свободной конкуренции, а здесь применение этого принципа направлено к развитию ''противоположности — монополии'', следовательно, той системы, с которой как раз боролась классическая школа.

Экономическая политика — это не только государственные мероприятия, ''но вся совокупность действий всего класса в целом или отдельных его частей, направленных на укрепление и развитие их экономической силы''<ref>Поэтому мы считаем слишком узким, а потому и неправильным определение проф. ''М. Н. Соболевым'' экономической политики, как «совокупно мероприятий государственной власти, посредством которых она стремится влиять на хозяйственную жизнь» («Экономическая политика капиталистических стран», изд. «Пролетарий , 1925 г., стр. 6). Мы показали, что классовая экономическая политика, хотя и связана с «мероприятиями государственной власти» и определяет эти мероприятия, однако не исчерпывается только этими последними. Поэтому ближе к истине скорее определение ''Филипповичем'' экономической политики как «вмешательства организованных общежитий, в особенности государства в развитие народного хозяйства» (там же), но и оно неправильно, ибо игнорирует самое основное во всякой экономической политике — ее ''классовую сущность''.</ref>. Если же учесть противоречия не только междуклассовых (буржуазия, пролетариат, землевладельцы) и внутриклассовых (крупная и мелкая, промышленная и финансовая буржуазия, бедняцкий и кулацкий слои крестьянства, рабочая аристократия и неквалифицированные массы рабочих) интересов, но и противоречия одного и того же класса в мировом хозяйстве<ref>Давая сравнительную оценку классиков и исторической школы, Бухарин приходит к совершенно правильному выводу о том, что «социально-генетически и классики и историческая школа “национальны”, ибо и то и другое направления суть продукты исторически и территориально ограниченного развития» («Политическая экономия рантье», 3 изд., Гиз, стр. 11). Однако, учитывать роль моментов «исторически и территориально ограниченного развития» — это отнюдь не равносильно отрицанию общих закономерностей общественного развития, независимо от конкретных условий последнего в каждой данной стране. Поэтому выдвинутый О. Шпенглером в «Закате Европы» национально-морфологический принцип оценки исторического развития, который еще у русского философа, предшественника Шпенглера, Н. Я. Данилевского нашел яркую и законченную формулировку («…все явления общественного мира, — говорит Данилевский, суть явления национальные, и, как таковые, только и могут быть изучаемы и рассматриваемы», «Россия и Европа», 3 изд., 1888 г., стр. 170) — диаметрально противоположен точке зрения исторического материализма. Национальные особенности для последней есть лишь не более, чем ''момент'' обще-социальных закономерностей развития.</ref>, то понятие экономической политики приобретает богатое и многообразное содержание.

Если рассматривать все мировое хозяйство, как единое капиталистическое общество, то в нем по всем этим трем линиям шла и идет непрерывная экономическая борьба за долю каждой социальной группы в общественном продукте и, прежде всего, за дележ ''прибавочной'' стоимости, создаваемой рабочим классом. Всякая экономическая политика в конечном счете направлена на то, чтобы увеличить долю данной группы в общественном продукте и подчинить этой цели развитие производительных сил.

Вот почему недостаточно апеллирование к классовой экономической политике вообще, но необходимо, если речь идет, например, о промышленной буржуазии, учитывать положение этой последней (которая политически всегда ограничена своей государственной системой) в мировой экономической системе.

Из нашего определения экономической политики вытекает с полной очевидностью, что экономическая политика всегда есть не что иное, как ''классовая борьба''. Политическая же экономия, которая лежит в основе той или иной системы экономической политики, должна создать для представляемого ею класса и то «общественное настроение», которое необходимо для осуществления ее экономических притязаний или укреплений ее экономического господства. И отсюда та ''апология'' капиталистического строя вообще (и ее ''конкретные формы в данную эпоху и в данной стране''), которая является необходимой чертой любой ''буржуазной'' теоретико-экономической системы.

Из сказанного ясно, что и ''апология есть не что иное, как экономическая политика'', ибо она является мощным орудием классового господства, и, следовательно, так же необходима буржуазии в ее борьбе за свое экономическое господство, как и покровительственные тарифы или империалистические происки Стандарт-Ойль-Компани…

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

«Всякая наука, — говорит Бухарин, — рождается из практики, из условий и потребностей жизненной борьбы общественного человека с природой и различных общественных групп с общественной стихией или с другими общественными группами»<ref>«Теория исторического материализма», стр. 181.</ref>, — и это, конечно, является общепризнанным положением марксистской социологии.

Но взятое в такой общей форме это положение еще не достаточно для выяснения социальной физиономии той или иной теоретико-экономической системы. В этой последней, в соответствии с вышесказанным, мы должны различать два момента, которые тесно переплетены друг с другом.

''Во-первых'', выражая определенную классовую психологию политическая экономия всегда подходит к анализу «экономической механики» социального целого, под углом зрения этого класса (или его определенной группировки), и именно этот подход определяет либо ''критику'', либо ''апологию'' существующей экономической системы. Когда нужно было вести борьбу с задерживающими развитие производительных сил рогатками ''феодального строя'', буржуазные экономисты выступили критиками этого последнего, но когда путь для развития капитализма оказался окончательно расчищенным, и на передний план выступили классовые противоречия иного порядка (буржуазия и пролетариат), буржуазные экономисты в лице, например, ''Сэя, Маклеода, Бастиа, Кэри'' и др., переходят ''от критики, т. е. наступления, к апологии, т. е. обороне''. Они уже не нападают, но защищают тот строй, т. е. ту систему производственных отношений, детищем которой они являются — капитализм.

Следовательно, экономисты всегда являются ''и критиками и апологетами'', при чем, в зависимости от той или иной исторической обстановки, на передний план выдвигается либо тот, либо другой момент. Когда стала распространяться марксова революционная теория, буржуазная экономия перешла к наступлению — критике ее, но ясно, что здесь они придерживаются не более, чем тактического принципа «''нападение — лучшая защита''».

Таков ''Бем-Баверк'' с его развернутой критикой марксовой теории ценности, но ясно, что его критика не ставит себе никаких иных положительных задач, кроме одной единственной — доказать, что «''в существе'' процента на капитал, таким образом, не лежит ничего, что делало бы его несправедливым или заслуживающим порицания», т. е. защита того порядка вещей, который принес Бем-Баверку кафедру в Венском университете.

Однако если мы, установив ''единство'' различных теоретико-экономических систем, как идеологии одного определенного класса — буржуазии, хотим вскрыть и социально-генетически объяснить ''различия'' между ними, то ссылка на апологию вообще (или на апологетическую критику) окажется совершенно недостаточным аргументом, ибо апологетическими являются ''все'' буржуазные теории. Для выяснения этих различий мы не можем апеллировать к интеллектуальным особенностям отдельных авторов, но только к тому ''социальному материалу'', который в данных конкретных условиях определяет объект апологии. ''В зависимости от исторических условий, то, что сначала было объектом критики, становится объектом апологии, а в дальнейшем развитии вновь объект апологии превращается в объект критики'', и мы, следовательно, присутствуем при гегелевском «отрицании отрицания».

Буржуазная экономия родилась из отрицания (критики) ''феодальных монополий'', перешла к ''апологии свободной конкуренции'' и заканчивает свое развитие ''критикой свободной конкуренции и апологией капиталистических монополий''. Таков ''диалектический процесс'' и мы надеемся, нам удастся его проследить на ходе исторического развития новейшей политической экономии.

Но не только в разные исторические эпохи, но и в один и тот же период можно констатировать глубочайшие расхождения в апологетических настроениях буржуазных систем политической экономии. Так, несомненно, и ''Сисмонди и Бастиа'' суть буржуазные экономисты, но орудие критики Сисмонди как раз направлялось на объект апологии Бастиа и наоборот. Объясняется это противоречие очень просто. Процесс экономического развития раскалывает буржуазию, как единый класс, на ряд группировок, среди которых, прежде всего, может быть выделена ''мелкая буржуазия'' и противостоящая, эксплуатирующая и уничтожающая ее самостоятельность, — ''крупная промышленная буржуазия''. Отсюда диаметральная противоположность двух указанных экономических систем.

Однако в дальнейшем анализе, говоря о буржуазной экономии, мы будем иметь в виду идеологию только ''руководящего слоя'' буржуазии, который господствует над всеми остальными ее слоями и, следовательно, во всем экономическом механизме общества. Естественно, что психология именно этого слоя буржуазии дает питательные соки для ''официальной экономической науки''.

''«Развитие политической экономии, — говорит Маркс, — и из нее самой вытекающего противоречия идет параллельно реальному развитию содержащихся в капиталистическом производстве общественных противоречий и классовой борьбы»''<ref>''Маркс'', Теории прибавочной ценности, т. III. стр. 389.</ref>, и этот принцип служит основной руководящей нитью настоящего очерка. Развитие реальных противоречий капиталистического строя в корне изменяет как самый характер апологии и критики, так и все содержание экономической теории. Но это последнее не исчерпывается только апологией или критикой.

Если бы мы в качестве критерия выдвинули только этот момент апологии и критики, только эту, так сказать, сознательную или подсознательную целеустремленность буржуазной экономии, то мы не могли бы понять и объяснить новейшей эволюции политической экономии. В этом случае можно прийти к оценке австрийской школы, как «искусственного продукта, искусственного теоретического построения, порожденного потребностью, в противопоставлении системе марксизма своей законченной системы»<ref>''И. Г. Блюмин,'' Субъективная школа в политической экономии, т. I, М. 1928 г., стр. 56. Впрочем, мы находим у Блюмина и другое правильное объяснение возникновения теории предельной полезности, о чем см. ниже.</ref>, которую мы находим в труде ''И. Блюмина''. Конечно, процесс классовой борьбы стимулировал поиски новой и стройной экономической системы буржуазными теоретиками, но разве можно признать «искусственным», а следовательно, и случайным то, что три автора, ''совершенно независимо друг от друга — Джевонс, Вальрас и Менгер, в одно и то же время построили именно теорию предельной полезности'', а не какую-либо иную «стройную» теоретическую систему?

По-видимому, то, что в поисках «системы» буржуазные экономисты в различных странах натолкнулись на один и тот же принцип ''предельной полезности, не может быть случайным, но должно иметь свое объективное основание''. Чтобы открыть это «основание», недостаточно апеллировать только к ''идеологической борьбе на фронте экономической науки'', как ''одной из форм'' (но не единственной формы) ''классовой борьбы'', но необходимо обратиться к анализу новых задач ''экономической политики буржуазии''.

Мы определили выше экономическую политику, как совокупность действий или мероприятий (осуществляемых через государственный аппарат или помимо его) всего класса в целом пли отдельных его частей, направленную на укрепление и развитие их экономической силы, следовательно, прежде всего на увеличение их доли в общественном продукте. Критика или апология представляют собой лишь одну ''сторону этой борьбы'', а именно ее ''идеологическую форму''. Но критика или апология ''не самоцель, а средство'': они должны создать лишь подходящую общественную атмосферу для осуществления конечной цели этой борьбы — ''увеличения эксплуататорского пая буржуазии в современном обществе''.

Политическая же экономия, как единство экономической теории и экономической политики, должна дать ответ не только в ''общей форме'' о возможности такой эксплуатации, но и в ''конкретной форме — о путях такой эксплуатации''. Она должна не только доказать, что ''можно'' эксплуатировать, но и показать, как ''нужно'' эксплуатировать, какими методами с «минимумом затрат» можно достигнуть «максимума результатов». И буржуазная политическая экономия всегда и везде выполняла эту ''двоякую задачу: во-первых, оправдывала самую эксплуатацию вообще и, во-вторых, указывала те формы или выдвигала те принципы, которые могли дать при данных условиях максимальный эффект в этом направлении''. Это единство экономической теории и экономической политики пронизывает собой все теоретико-экономические системы. Только с этой точки зрения могут быть поняты и ''меркантилизм, и физиократизм, и классицизм, и историческая'' школа, и, наконец, ''австрийская школа'', и все ''современные эклектические системы Маршаля, Кларка'' и др.

Старый апологет ''Маклеод'' был прав, когда он говорил, что «политическая экономия находит оправдание своим истинам в указаниях опыта»<ref>''Маклеод'', Основания политической экономии, пер. Веселовского Спб, 1865 г., стр. 151.</ref>. С этим «опытом» связаны самые архи-абстрактные «теоремы» буржуазной экономии, и свести эти последние к «опыту» задача марксиста-исследователя.

Буржуазная экономия, с одной стороны, постоянно питается этим «опытом», а, с другой стороны, является сама оружием этой борьбы, и в том случае, когда выдвигаемые ею принципы оказываются плохим оружием, происходит полная ревизия старых «истин», которые не соответствуют новому «опыту».

Следует оговориться, что выдвигаемый нами принцип анализа эволюции экономических теорий отнюдь не изобретен нами.

В «Политической экономии рантье» ''Бухарина'' весьма выпукло применен этот принцип при ''социологической оценке классической и исторической школ''. Так, ''Бухарин'' полагает, что, «несмотря на то, что они (т. е. экономисты классической школы. — ''З. А.'') были выразителями интересов ''английского'' капитала, они говорили о законах хозяйственной жизни ''вообще''»<ref>«Политическая экономия рантье», 3 изд., Гиз, стр. 10.</ref>.

Точно так же и историческая школа рассматривается ''Бухариным'', как продукт отставшей, в сравнении с английской, немецкой промышленной буржуазии, «страдавшей самым чувствительным образом от ''конкуренции'' Англии<ref>Ibidem.</ref> (подчеркнуто нами. — ''З. А.''). Следовательно, классическая и историческая школы разграничиваются ''Бухариным'' с точки зрения конкретных экономических интересов, а следовательно, и задач экономической политики буржуазии в различных странах и в различные эпохи. Этот метод единственно правильный и научный.

Если в оценке этих школ (классической и исторической) нет серьезных разногласий между марксистами, то социологическая оценка австрийской школы и современных направлений не лишена противоречивых взглядов<ref>См. критику различных точек зрения на этот вопрос — Бухарина, Марецкого, Эвентова и Вознесенского в I томе «Субъективной школы в политической экономии» ''И. Блюмина'' (стр. 54—58).</ref>. По-видимому, это объясняется тем, что слишком уж незначительна та историческая перспектива, с которой мы можем подойти к оценке австрийской школы, а в особенности современных течений, где эта перспектива совсем исчезает.

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

Если взять обычную классификацию ступеней капиталистической эволюции — ''торговый, промышленный и финансовый'' (монополистический) ''капитализм'', — то, поскольку между ними мы проводим водораздел, считая экономическую обстановку одного периода ''принципиально'' отличной от другого, постольку нам необходимо произвести соответствующий водораздел и в отношении эволюции политической экономии.

То, что эпохе торгового капитализма соответствует в общем так называемое ''меркантилистическое направление'' в политической экономии с его двумя последовательными ступенями — теориями денежного и торгового баланса, — является уже установленным фактом. Также установлено, что развивающемуся (но еще не закончившему свое развитие) промышленному капитализму в первой капиталистической стране — Англии соответствует теория классической школы.

Априорно можно сказать, что переход ''от конкуренто-промышленного к монополистически-финансовому капитализму должен был повлечь за собой коренное изменение и всего содержания буржуазной политической экономии''. Этот поворот должен быть, во всяком случае, ''не менее'' резким, чем поворот от меркантилизма к классицизму.

''Когда'' же этот поворот произошел и ''в чем'' именно он проявился? Ответ на этот вопрос дает ''сама буржуазная литература'', в которой, как это будет показано ниже, мы имеем свидетельства некоторых экономистов, правильно уловивших новый дух экономии в соответствии с новым бытием капиталистической экономики.

Для того, чтобы охарактеризовать этот поворот в теории, нам необходимо хотя бы очень кратко изложить основы той теории, которая подверглась решительной ревизии в связи с новой экономической обстановкой, т. е. классической школы. При этом нам по необходимости придется ограничить круг анализа только самыми основами теорий, но не всей системой.

Стержнем всякой экономической системы являются проблемы ''ценности'' (или цены), ''распределения'' (прибыль — процент — заработная плата — рента) и ''воспроизводства — кризисов''. Основанием этого стержня системы может считаться ''теория ценности'' (базирующаяся на определенной формальной и принципиальной методологии), которая накладывает свою печать и в известной мере даже предопределяет (если система развивается последовательно-дедуктивно) решение всего комплекса основных экономических проблем. Вот почему анализ эволюции теории ценности-цены, выведенный на основе эволюции самой экономической действительности, дает ключ к пониманию эволюции теоретико-экономических систем в целом.

Наша задача заключается в том, чтобы выяснить, как и почему классическая теория ценности (и лежащий в ее основе принцип конкуренции) развилась в свое собственное отрицание, и на смену ей началось триумфальное шествие теории предельной полезности, закончившееся отрицанием всякой научной, выясняющей причинную зависимость явлений, теории. Но прежде всего несколько слов о социально-историческом фоне эволюции классической школы…