Редактирование: Атлас З. Кредитный романтизм в золотых тисках (раздел)

== 1. Кредитная и монетарная система ==

Настоящая статья посвящена критике главнейших представителей современной буржуазно-апологетической школы ''кредитных романтиков экспансивистов''. Кредитными романтиками они являются потому, что подобно Ло и Перейрам видят в кредите ничем неограниченную двигательную силу производства и могучее средство разрешения основных противоречий капитализма. ''Экспансивисты'' кредита они потому, что в непрерывной экспансии кредита, в неограниченном кредитном творчестве «открывают» путь реализации своих кредитно-романтических идей. Совсем как по старому ''Джону Ло'', «ошарашившему мир» в XVIII в. своими «экстравагантными» идеями и «опытами» в области кредитного творчества.

Но XX век не XVIII век, и поэтому Ган не просто Ло, Шумпетер — не Маклеод и Сильвио-Гезель — не Прудон или Сен-Симон. Между старыми и современными буржуазными и мелкобуржуазными кредитными романтиками существенная разница.

Кредитная романтика появилась на заре промышленного капитализма, расцвела в начальный период его развития, но в течение всей второй половины XIX века представляла не более, чем эпизодическое явление. Вновь возродилась она во всех странах в период всеобщего кризиса капитализма, эпоху загнивания капитализма и пролетарских революций. Буржуазия и ее идеологи пытаются воскресить все и всяческие идеи, которые могли бы показать, что есть еще скрытые силы, могущие оплодотворить творческой энергией, величайшими жизненными импульсами капиталистическую систему, раздираемую внутренними противоречиями, демонстрирующую свое бессилие выбраться из них, и стоящую под грозными ударами «последних, решительных» классовых боев.

''Маркс'' дал исчерпывающую характеристику старым кредитным романтикам. Он указал, что двойственный характер, присущий кредитной системе, а именно, «с одной стороны, развивать двигательную силу капиталистического производства, обогащение эксплуатацией чужого труда, до чистейшей и колоссальнейшей системы азарта и мошенничества и все более сокращать число немногих эксплуатирующих общественное богатство; а с другой — составлять переходную форму к новому способу производства — эта двойственносгь и придает главным провозвестникам кредита от Ло до Мельяса Перейры свойственный им смешанный характер мошенника и пророка».<ref>''К. Маркс''. Капитал, т III, ч. 1, 1922, стр. 427</ref>

Эта характеристика не приложима к современным кредитным романтикам. Пророками их назвать нельзя, ибо как «двигательная сила капиталистического производства» кредит уже полностью исчерпал себя, а переходная форма к новому способу производства в СССР стала фактом, известным миллионам всего земного шара. Современные кредитные романтики — не «провозвестники кредита», не пророки, но зато они действительно «_мошенник_и», хотя и в несколько ином смысле, чем это было сказа Марксом о Ло и Перейре. Они «мошенники» в теории, ибо ''сами не верят в то, что говорят, ибо, развивая романтику в теории, поворачиваются к ней спиной на практике.'' Ло, Перейры, Сен-Симон были последовательны от начала и до конца. Они не создавали одних только теорий, их теории были ''конкретными планами, экономической и социальной программой'', которые они же на практике стремились осуществить

Иное дело — кредитная романтика XX века. В теории — «золотой век капитализма», на практике оговорки и оговорочки, лишающие эти теорию всякого практического смысла. Их теории, какими бы филигранными, канонически-изощренными они ни были (Шумпетер), каким бы псевдонаучным аппаратом новых понятий они ни обогащались (Ган, Зомбарт), являются беспомощными в научном отношении произведениями, представляющими собой лишь идеологическое оружие в руках буржуазии. ''Современный кредитный романтизм — это один из методов апологии капитализма''. Именно в апологии капитализма, в доказательстве жизненности капиталистической системы главный практический смысл всех произведений современных кредитных романтиков от ''Гана и Шумпетера'' до ''Гезеля, Федера и Деймера''.

Правда, у американских кредитников есть элементы и действительного практицизма, который заключается в том, чтобы под флагом общих !!а!! осуществить на деле, через Федеральную Резервную Систему, контроль и давление крупно-концентрированного финансового капитала над мелкими предприятиями и, с другой стороны, полностью приспособить кредитную политику банкнотно-эмиссионной системы на потребу финансового капитала. Аналогичные мотивы отчасти скрыты и за гановской теорией. Но не в ней главное, не здесь корень и социальная подоплека теории. То, что характеризует современных кредитных романтиков, то, что их резко отличает старых романтиков, это их ''половинчатость, нерешительность''. Они как бы боятся того, чтобы их теории приняли всерьез те, кто обладают правом открыть простор кредитному творчеству, кредитной экспансии, неограниченной кредитной инфляции. Поэтому не жалея в теории красок для картины капиталистического расцвета на базе кредитной инфляции, они на практике приходят к тому, что утверждают золотую границу этой экспансии. Каждый из них по-своему занимается кредитной романтикой, и по-своему развенчивает ее по существу в конкретных выводах, как ''практическую бессмыслицу''. Отсюда ''глубочайший конфликт теории и практики''. Конкретные кредитно-политические и кредитно-организационные проблемы решаются буржуазией не на основе, но ''вопреки'' господствующей кредитной теории, а таковой является именно экспансивистическая теория. Это и есть полнейшее вырождение буржуазной экономии, как науки, предельная степень ее вульгаризации, теория и господствующая практика буржуазии оказываются на разных полюсах. Практика лишена научного характера, из теории выхолощена действительность, она абстрагирована от действительности. «Наука» превращена в чистейший спорт, в соревнование на большую изощренность по части доказательства «в рамках теории» путей и методов неограниченной кредитной и производственной экспансии.

Современных кредитных романтиков приходится не столько критиковать, сколько ''разоблачать'' их двойственность, половинчатость, по существу — ''теоретическое мошенничество''.

Вернер Зомбарт в III т. «Современного капитализма» утверждает, что «самую интересную часть кредитной проблемы представляет вопрос о границах кредита, т. е. вопрос, в какой мере может быть расширен кредит без того, чтоб возникло расстройство в общей структуре хозяйства». Однако это не только «самый интересный», но и центральный, основной и общий вопрос кредитной проблемы. В эпоху ''финансового капитализма'' этот вопрос выходит за рамки узко-кредитной проблемы. В буржуазной литературе наших дней с этим вопросом сплошь и рядом связывается общая проблема судеб капитализма. Именно кредиту придается значение мощного, подчас ''основного'' фактора стабилизации и организации капитализма<ref>Идеи кредитного регулирования конъюнктуры в новейшее время разрабатываются и пропагандируются в Англии так называемой «Кэмбриджской школы экономистов». Т. Gregory в журнале «Economica» (1924 г.) формулировал основные принципы этой школы из коих отметим следующие три принципа: 1) стабилизация должна быть достигнута скорее наблюдением за созданием новых кредитов, чем наблюдением за созданием новых денег; 2) регулирование кредита дает возможность достигнуть стабилизации как в отношении коротких, так и в отношении продолжительных промежутков времени. Это значит, что можно регулировать колебания хозяйственной конъюнктуры, даже если не признавать, что основной причиной этих колебаний являются мероприятия в области кредита; 3) орудием регулирования в каждой стране является ее центральный банк, а методом регулирования — изменение учетной ставки, подкрепленное сверх этого операциями на рынке. При применении этого метода следует ориентироваться не только на состояние банковых резервов и вексельных курсов, но и по тем показателям (товарные цены, безработица, состояние производства, движение внешней торговли и пр.). На этой платформе сходится, как отмечает Грегори, значительная группа экономистов. В какой мере реальны идеи Кэмбриджской школы, показывает пример ''Америки''. При наличии федеральной резервной системы в САСШ с конца 1929 г разразился грандиозный кризис. И это, несмотря на то, что Federal Reserve Board имело прекрасно налаженный аппарат конъюнктурных наблюдений. Но все конъюнктурные барометры подвели американских стабилизаторов. Это не могло быть иначе: так называемые «социальные показатели» Кэмбриджской школы фиксируют уже ''совершавшиеся'' явления и дают сигнал центральному банку об изменении кредитной политики для того, чтобы сохранить его золотой резерв и предотвратить банкротство, но ''не для того'', чтобы «стабилизировать конъюнктуру».</ref>.

Проблема границ или пределов кредита непосредственно связана с учением об «организованном капитализме». Эта связь вытекает из того или иного понимания сущности и роли кредита при капитализме. Можно поймать кредит либо как надисторическую категорию, либо, как «имманентную» форму капиталистического способа производства (Маркс). С этой последней точки зрения кредит в своем развитии обусловлен и ограничен закономерностями капитализма и не может выйти за рамки присущих последнему ''противоречий''.

Но этой марксистской точке зрения противопоставляется буржуазная концепция кредита. С точки зрения этой последней кредит, как форма экономической связи, отнюдь не необходимо ограничен противоречиями капитализма. Напротив того, кредит «снимает», устраняет противоречия капитализма именно потому, что нет ''органической'' связи кредита с этими последними. Буржуазные экономисты обычно «открывают» границы кредита ''в производстве «вообще», в производительных силах, независимо от их общественной формы. А так как производительные силы «вообще» могут неограниченно развиваться, то и кредитная экспансия не имеет никаких специфически-общественных границ''.

Отсюда — кредитный романтизм — неограниченная кредитная экспансия, освобожденная от «условностей» и «предрассудков» монетарной системы, открывает неограниченные возможности для развития производительных сил. Если между последними и кредитной экспансией действительно существует такая прямая, вульгарно-механически понимаемая связь, то легко прийти к весьма оптимистическим выводам. Так, напр., такая «пустяшная» мера, как устранение законодательных ограничений эмиссии банковых билетов центральными банками капиталистических стран, открывает, с этой точки зрения, возможности неограниченной кредитной экспансии, а, следовательно, и неограниченного развития производительных сил или, как выражаются экспансивисты, дает возможность «поддержания вечно высокой конъюнктуры». При помощи же централизованного регулирования кредитной экспансии можно регулировать и цены и объем производства отдельных отраслей и, таким образом, добиться не только общего и непрерывного подъема производства, но и ''пропорциональности в развитии отдельных его отраслей''. Отсюда, конечно, кредит является также и радикальным средствам против ''безработицы'', как считает американец ''Беллерби''.

Таким образом, кредитные иллюзии прямо вытекают из определений явно буржуазной, вульгарной и апологетической концепции сущности кредита и границ кредитной экспансии. Коль скоро кредит рассматривается вне его необходимой связи с специфически капиталистическими условиями производства, возникают иллюзии неограниченной кредитной экспансии, «кредитного творчества» и стабилизации капитализма на базе высочайшего и бескровного развития производительных сил.

Чтобы разбить эти иллюзии, надо ударить по теоретическим корням этой концепции. Необходимо доказать, что указанное понимание сущности и границ кредита неправильно, что эта концепция страдает внутренней противоречивостью, вскрыть каковую на примере наиболее сильных представителей данного течения и составляет задачу настоящего очерка.

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

«Кредитное хозяйство» — согласно известной системе ступеней хозяйственного развития ''Гильдебранда'' — противопоставляется система «денежного хозяйства». По Гильдебранду, «кредитное хозяйство» относится к «денежному хозяйству» так же, как «денежное хозяйство» к «натуральному хозяйству». Это — три основные исторические системы хозяйства. Таким образом, с точки зрения этой теории, «кредитное хозяйство» ''качественно'' отлично от «денежного хозяйства», представляя собой совершенно новый тип экономических связей. О «кредитном хозяйстве» ''Гильдебранд'' говорил, как о хозяйстве ''будущего'' и связывал с этой системой хозяйства свои социальные иллюзии. Однако теперь, в эпоху ''финансового капитализма'', кредитные отношения, действительно, приобрели ''всеобщность'', и, несмотря на это, гильдебрандовские утопии так и остались утопиями. Даже более того: противоречия, присущие капиталистическому хозяйству, в эпоху высочайшего развития кредита и проникновения кредитных отношений во все поры экономической системы еще более обостряются. ''Кредит развивается на основе денег и капитала, но, вопреки иллюзиям Гильдебранда, при сохранении частной собственности на средства производства не может от этой основы эмансипироваться''.

Как бы ни был относительно мал золотой фундамент кредитной системы, он все же является именно тем фундаментом, без которого не может быть воздвигнуто многоэтажное здание кредитной системы. Вот почему методологически абсолютно ложен тот прием, которым пользуется ''Ган'' в своей «Народнохозяйственной теории кредита». Он абстрагируется от денег, и строит, так сказать, «рабочую гипотезу» «''безденежного хозяйства''». Именно эта гипотеза помогает Гану прийти к выводам о неограниченной, творческой роли кредитной экспансии. И ''Оутри'' также пользуется гипотезой «кредитного безденежного хозяйства», строя абстрактную систему «credit without money».

Методология ''Гана и Оутри'' ложна так же, как и противопоставление ''Гильдебрандом'' системы «денежного хозяйства» системе «кредитного хозяйства». ''Оутри и Ган абстрагируются от самых основ, от самого существенного элемента той системы хозяйства, которую они анализируют''. Вот почему эта абстракция является пустой и методологически ложной, и уже по одному этому вся их логическая конструкция рушится, как не имеющая твердого основания.

Кредитная система чрезвычайно широко ''раздвигает'' рамки денежной, монетарной системы, но самих этих рамок она не уничтожает. «Монетная система — говорит Маркс, — в основе своей католический, — кредитная система — протестантский институт, «the scotch hate gold» (шотландец ненавидит золото). В бумажных деньгах денежное бытие товаров является лишь общественным бытием. Это та ''вера'', которая необходима и достаточна для спасения души, — вера в денежную стоимость, как имманентный дух товаров, вера в данный способ производства и его предустановленный порядок, вера в отдельных агентов производства, как простое олицетворение самовозрастающего по своей стоимости капитала. ''Но насколько мало протестантизм эмансипировался от основ католицизма, настолько же мало кредитная система независима от базиса монетарной системы»''<ref>''Маркс'', Капитал, т. III. ч. 2-я, гл. 35, стр. 130.</ref>. Это блестящее сравнение монетарной системы с католицизмом, а кредитной — с протестантизмом имеет глубочайшие научные основания, которые даны всем Марксовым анализом капитализма. Меновое хозяйство, на какой бы ступени развития мы его ни рассматривали, заключает в себе противоречия частного и общественного, конкретного и абстрактного труда. Это противоречие, скрытое уже в самом товаре, в его двух полюсах — потребительной стоимости и стоимости, — реально выражается в противоречии ''товара и денег''. Кредитная система не устраняет этого противоречия<ref>«Банковая система, замещая деньги различными формами кредитного обращения, показывает, что деньги действительно представляют не что иное, как особое выражение общественного характера труда и его продуктов, при чем, однако, характер этот, как стоящий в противоречии с базисом частного производства, должен в конце концов выражаться в виде вещи, в виде особого товара наряду с другими товарами». (''Маркс'', Капитал, т. III. ч. 2-я, гл. 36, стр. 144–145).</ref>.

Вот почему «деньги, в форме благородных металлов, образуют основу, от которой кредитное дело ''никогда'' не может освободиться»<ref>''Маркс'', Капитал, т. III. ч. 2-я, гл. 36, стр. 143.</ref>. «''Никогда''» — подчеркнуто самим Марксом: этим Маркс хотел оттенить всю иллюзорность сен-симонистских и прудоновских иллюзий устранения противоречий обмена через кредит и превращение денег в знаки, эмансипировавшиеся от металла Однако сен-симонистские и прудоновские иллюзии живы и в наши дни — достаточно указать на немецкого «социал-пророка», «творца идей освобожденных денег» — ''Сильвио Гезеля'', а также идеолога «организованного капитализма», «дефетизировавшего» общественные отношения капитализма через посредство «рациональной денежной системы», социал-фашиста и интервента — ''Рудольфа Гильфердинга''.

Между идеями ''Прудона-Гезеля'' — Гильфердинга, с одной стороны, и ''Маклеода-Гана'', — с другой, то общее, что все эти теоретики, будучи апологетами капитализма — буржуазными или мелкобуржуазными идеологами, — игнорируют самые кардинальные противоречия капитализма и не понимают сущности кредита, как «имманентной формы капиталистического способа производства». Общественный характер труда при капитализме иначе не может быть выражен, как в определенной вещи, воплощающей общественный труд, а именно — золоте. Поэтому взрыв противоречия между частным- конкретным и абстрактным общественным трудом в форме кризиса — ''внешне'' выражается в невозможности превратить товар в деньги. Кредит не устраняет этого противоречия, и поэтому «''кредитные деньги лишь постольку являются деньгами, поскольку они представляют действительные деньги в количестве, соответствующем абсолютной величине их номинальной стоимости. Отсюда принудительные меры, повышение размера процента и т. д. с целью обеспечить условия обмена на золото… Но основа этих денег как и в основе самого способа производства. Обесценение кредитных денег расшатало бы все существующие отношения. Поэтому стоимость товаров приносится в жертву, чтобы обеспечить фантастическое и самостоятельное существование этой стоимости в виде денег. Как денежная стоимость, она обеспечена лишь до тех пор, пока обеспечены деньги. Ради одного-двух миллионов денег должны быть поэтому принесены в жертву многие миллионы товаров. Это неустранимо при капиталистическом производстве и образует одну из его прелестей. При более ранних способах производства этого не наблюдается, так как на том узком базисе, на котором совершается движение, ни кредит, ни кредитные деньги не развиваются''» («Капитал», т. III, ч. II, стр. 55–56).

Мы сочли необходимым полностью привести это место из «Капитал», ибо здесь с классической ясностью и исчерпывающей полнотой выяснена связь кредитных денег, создаваемых банками, с кризисами, которые не только не устраняются, но, наоборот, приобретают остроту и всеобщность именно с развитием кредита и кредитных денег.

''С этой точки зрения кредит и так называемое «кредитное творчество» («Kredit schopfung») банков целиком и полностью связано и ограничено той системой производственных отношений (капиталистических), которые это самое творчество породили''.

«Кредитное творчество» ''никогда'' не может эмансипироваться от «золотых оков» именно потому, что кредитные деньги неразрывно связаны с действительными деньгами. Если бы кредитные деньги — в форме ли банкнот, акцептов или жиро-платежных обязательств — эмансипировалось от золота, как того хотят экспансивисты, а также кредитные утописты, типа ''Прудона, Гезеля'', — то при кризисе неизбежно наступило бы обесценение кредитных денег, а это «расшатало бы все существующие отношения». Вот почему законодательство всех капиталистических стран, вопреки требованиям последовательных номиналистов, так свято охраняет золотые запасы центральных банков и устанавливает твердые нормы покрытия банкнот (а в новейшей практике и текущих счетов) золотом, и этим обуздывают кредитную экспансию. Но тем самым при кризисах «стоимость товаров приносится в жертву (экспансивисты отрицают необходимость этой жертвы — ''З. A''.), чтобы обеспечить фантастическое и самостоятельное существование этой стоимости в виде денег» (Маркс).

Таким образом, связь кредитных денег, а, следовательно, и «кредитного творчества» банков с деньгами выражается в том, что создаваемые банками «кредитные деньги лишь постольку являются деньгами, поскольку они представляют (в обращении — ''З. А''.) действительные деньги в количестве, соответствующем их номинальной стоимости». А так как всегда возможна эмиссия сверх этого предела, то эмитирующие органы должны иметь в запасе солидные золотые резервы, чтобы оплатить наличным золотом эту избыточную массу кредитных денег. Поэтому ''состояние золотых резервов сигнализирует направление эмиссионной политики банков'': ведь «вместе с отливом золота возможность превратить их (в кредитные деньги — ''3. А''.) в деньги становится проблематичной» (Маркс), а это угрожает обесценением кредитных денег, а следовательно, и «расшатыванием всех существующих отношений», чего не могут допустить ни правительства, ни центральные банки капиталистических стран.

Вот почему обуздывание кредитного творчества банков «золотыми запасами» не дань законодательства металлистическим предрассудкам, но является ''объективной необходимостью''. От этих «золотых оков» ''никогда'' не может освободиться капитализм. А признание необходимости этих оков разрушает все кредитные иллюзии, ибо в их основе лежит предпосылка независимости кредитных денег от действительных денег.

<p style="text-align:center">
<ul>
<li><ul>
<li>*
</p></li></ul>
</li></ul>

Когда господствовала классическая (натуралистическая) теория кредита, то ответ на вопрос о границах кредита не представлял больших затруднений и поэтому проблема не была заострена. Ответ гласил: банковские активы целиком определяются и ограничиваются их наличными пассивами, а под последними подразумевались только аккумулированные депозиты и еще акционерный и резервный капиталы банков. Банк не может дать больше того, что он имеет. Кроме того, банк не может вложить в кредитование на короткий срок средства, которые он сам получил на короткий срок (до востребования).

Эта теория, как мы показали в нашей статье «Роль кредита и границы кредитной экспансии при капитализме»<ref>«Под знаменем марксизма», №№ 2 и 3 за 1928 г.</ref>, оказалась опровергнутой не столько логической критикой, сколько самими фактами. Эти последние явственно говорят о том, что, во-первых, «наличные пассивы» вовсе не являются границей кредитования, ибо это последнее само создает пассивы, и, во-вторых, что краткосрочными или контокоррентными пассивами банки фактически в известных пределах пользуются для капитального, ''долгосрочного'' кредитования.

Первое положение является краеугольным камнем экспансивистической теории. Но, опровергнув своей критикой натуралистов и провозгласив «свободу банковского творчества», экспансивисты встали в упор перед проблемой границ банковского кредитования. Старая граница отвергнута, должна быть найдена новая граница. Нужно заметить, что в поисках этой новой границы экспансивисты отнюдь не проявляют полного единодушия: мы имеем несколько решений этой проблемы, с которыми мы сейчас познакомимся.